Сестричка
Шрифт:
– Что, собственно, вы хотите от меня услышать? – спросил я.
– Догадайся.
– Вы сегодня настоящий людоед, – сказал я. – Вам хочется разорвать меня пополам. Но вам нужен повод. И вы хотите, чтобы я дал вам его?
– Было бы неплохо, – процедил Френч сквозь зубы.
– Что бы вы сделали на моем месте? – спросил я.
– Не могу представить себя упавшим так низко.
Френч лизнул верхнюю губу. Его правая рука свободно свисала вдоль туловища. Он сжимал и разжимал ее, сам того не замечая.
– Успокойся, Кристи, –
Френч не шевельнулся. Бейфус подошел и встал между нами.
– Фред, уйди, – сказал Френч.
– Нет.
Френч стиснул кулак и саданул Бейфуса в подбородок. Бейфус отшатнулся назад и при этом оттолкнул меня. Колени его задрожали. Он пригнулся и закашлялся. Медленно покачивая головой, выпрямился, обернулся и взглянул на меня.
– Новый метод допроса с пристрастием, – усмехнулся он. – Полицейские лупят друг друга изо всех сил, подозреваемый не выдерживает этого зрелища и начинает раскалываться.
Бейфус поднял руку и потрогал ушибленное место. Там уже стала появляться опухоль. Губы его усмехались, но взгляд оставался слегка затуманенным. Френч стоял неподвижно, не издавая ни звука. Бейфус достал пачку сигарет, встряхнул и протянул Френчу. Френч поглядел на сигареты, потом на Бейфуса.
– Семнадцать лет такой жизни, – вздохнул он. – Жена, и та ненавидит меня.
Он поднял руку и слегка шлепнул Бейфуса по щеке. Бейфус продолжал усмехаться.
– Это я тебя ударил, Фред? – спросил Френч.
– Меня никто не бил, Кристи, – ответил Бейфус. – Насколько я помню.
– Сними с него наручники, – сказал Френч, – и отведи в машину. Он арестован. Можешь, если сочтешь нужным, примкнуть его наручниками к перекладине.
– Ладно.
Бейфус зашел мне за спину. Браслеты раскрылись.
– Пошли, малыш, – кивнул он.
Я глянул на Френча в упор. Он смотрел на меня, как на пустое место.
Будто совершенно не видел.
Я пошел к выходу.
Глава 30
Имени его я не знал. Он был низковат и тонок для полицейского, хотя явно служил в полиции. Я решил так отчасти потому, что он вообще находился в участке, отчасти потому, что когда он потянулся за картой, я увидел кожаную наплечную кобуру и рукоятку служебного револьвера тридцать восьмого калибра.
Говорил он мало, но мягко и любезно. И улыбка его согревала всю комнату.
– Прекрасный ход, – заметил я, глядя на него поверх карт.
Мы раскладывали пасьянс. Вернее, раскладывал он. Я просто сидел и глядел, как его маленькие, очень аккуратные, очень чистые руки тянутся к карте, изящно поднимают и перекладывают ее. При этом он вытягивал губы трубочкой и насвистывал что-то безо всякой мелодии: это был легкий негромкий свист новенького, еще необкатанного паровоза.
Он улыбнулся и положил красную девятку на черную десятку.
– Чем вы занимаетесь на досуге? – спросил я.
– Много играю на рояле, –
Главным образом, Моцарта и Баха. Я несколько старомоден. Большинство людей находят их музыку скучной. Я – нет.
– Отличный подбор, – сказал я и куда-то положил карту.
– Вы не представляете, как трудно играть некоторые вещи Моцарта, – проговорил мой собеседник. – В хорошем исполнении они кажутся очень простыми.
– А кто хорошо исполняет Моцарта? – спросил я.
– Шнабель.
– А Рубинштейн?
Он покачал головой.
– Слишком мощно. Слишком эмоционально. Моцарт – это музыка и ничего больше. Никаких комментариев от исполнителя не требуется.
– Держу пари, – сказал я, – вы многих настроили на признание. Вам нравится эта работа.
Он переложил еще одну карту и легонько пошевелил пальцами. Ногти его были блестящими, но короткими. Видно было, что этот человек любит без особого смысла шевелить руками, совершать легкие, четкие, беглые (но в то же время ровные и плавные), невесомые, словно лебяжий пух, движения. Он воскрешал ими в памяти тонкое, но не слабое исполнение глубоких вещей.
Своего любимого Моцарта. Я это понимал.
Было около половины шестого, небо за окном с противомоскитной сеткой начало светлеть. Шведская конторка в углу была закрыта. Накануне днем я находился в этой же комнате. На краю конторки лежал восьмигранный плотницкий карандаш: кто-то поднял его и положил туда после того, как лейтенант Мэглешен запустил им в стену. Разложенная конторка, за которой сидел Кристи Френч, была усыпана пеплом. На самом краю стеклянной пепельницы лежал окурок сигары. Возле свисающей с потолка лампы с бело-зеленым абажуром, какие до сих пор висят в захолустных отелях, летал мотылек.
– Устали? – спросил мой собеседник.
– До изнеможения.
– Зря ввязались в эти запутанные дела. Я не вижу в этом никакого смысла.
– Не видите смысла кого-то убивать?
Он тепло улыбнулся.
– Вы же никого не убивали.
– Почему вы так думаете?
– Здравый смысл и большой опыт сидения здесь с людьми. Это ночная работа. Зато я имею возможность музицировать днем. Я тут уже двенадцать лет. Повидал много любопытных людей.
Он вытащил еще одного туза, и очень кстати. Мы были почти блокированы.
– Вы добились многих признаний?
– Я не выслушиваю признаний, – ответил собеседник. – Только настраиваю на них.
– Почему вы раскрываете это мне?
Он откинулся назад и легонько постукал картами о край стола. Снова улыбнулся.
– Я ничего не раскрываю. Нам давно ясна ваша роль в этом деле.
– Тогда зачем же меня задерживают?
Собеседник не ответил. Оглянулся на часы на стене.
– Теперь, думаю, можно перекусить.
Он встал и подошел к двери. Приоткрыл ее и что-то негромко сказал кому-то снаружи. Потом вернулся, сел и поглядел на карты.