Сестричка
Шрифт:
– Будем надеяться, с ним этого никогда не случится, – сказал я. – Что у него за аппарат?
– Маленький, с очень хорошей оптикой. Снимать можно при любом освещении. «Лейка».
Я полез в конверт и достал две небольшие, очень четкие фотографии.
– Снимки сделаны вовсе не «лейкой», – заметил я.
– Нет, нет. Его снимал Филип. Филип Андерсон. Молодой человек, с которым я одно время встречалась. – Орфамэй вздохнула. – Очевидно, потому-то я и обратилась к вам, мистер Марлоу. Потому что вас тоже зовут Филип.
Я буркнул: «Угу», но был слегка тронут.
– Что
– Но мы говорили об Оррине...
– Знаю, – перебил я. – Но что сталось с Филипом Андерсоном?
– Живет все там же, в Манхэттене. – Орфамэй отвела взгляд. – Матери он очень не нравился. Вы, наверное, знаете, как это бывает.
– Да, – ответил я. – Знаю. Можете заплакать если хотите. Не стану вас упрекать. Я и сам сентиментальный плакса.
Я взглянул на фотографии. На одной Оррин смотрел вниз, и она мне была ни к чему. Другая представляла собой вполне сносный снимок высокого угловатого парня с близко поставленными глазами, тонким прямым ртом и острым подбородком. Выражение лица было таким, как я и ожидал. Если забудете вытереть ноги, этот парень напомнит вам. Отложив снимки, я взглянул на Орфамэй Квест, пытаясь найти в ее лице хотя бы отдаленное сходство с братом, но не смог. Ни малейшего сходства, что, разумеется, ни о чем не говорило. И не могло сказать.
– Ладно, – вздохнул я. – Съезжу туда, полюбопытствую. Но вы, наверное, и сами догадываетесь, что случилось. Ваш брат живет в чужом городе.
Какое-то время недурно зарабатывает. Может, побольше, чем когда-либо в жизни. Встречает людей, каких до сих пор не встречал. Притом в городе – поверьте, я знаю Бэй-Сити, – совершенно не похожем на Манхеттен в штате Канзас. Поэтому он пренебрегает всем, что ему внушали, и не хочет, чтобы дома об этом узнали. Хватит с него семейного гнета.
Орфамэй молча поглядела на меня, потом потрясла головой.
– Нет, Оррин не способен на это, мистер Марлоу.
– На это способны все, – сказал я. – Особенно такие, как Оррин.
Набожный парень из маленького городка, всю жизнь прожил под каблуком матери и надзором священника. Здесь он предоставлен сам себе. У него завелись деньги. Теперь ему подавай развлечений и света, отнюдь не того, что падает из восточного окна церкви. Не подумайте, что я осуждаю добродетельную жизнь. Я хочу сказать, что она ему осточертела. Так ведь?
Орфамэй молча кивнула.
– И он начинает пользоваться благами жизни, – продолжал я, – но не знает, как это делается. Здесь ведь тоже нужен опыт. Сходится с какой-нибудь заурядной девицей, пьет дешевое виски и чувствует себя ужасным грешником. В конце концов, парню двадцать девятый год: хочет поваляться в канаве, пусть себе. Потом он найдет, на кого свалить вину.
– Я не хочу верить вам, мистер Марлоу, – медленно произнесла Орфамэй. – Не хочу, чтобы мать...
– Если я не ошибаюсь, вами было что-то сказано о двадцати долларах, – перебил я.
Орфамэй была потрясена.
– Платить сейчас?
– А как это принято в Манхеттене, штат Канзас?
– У нас нет частных детективов. Только полиция.
Она снова полезла в свою уродливую сумочку, достала красный кошелек, а из него – несколько аккуратно сложенных по отдельности ассигнаций. Три пятерки и пять долларовых бумажек. Оставалось у нее, похоже, немного.
Орфамэй подержала кошелек, словно демонстрируя, как он пуст. Потом разгладила на столе деньги, сложила их стопкой и придвинула ко мне. Очень медленно, очень печально, словно топила любимого котенка.
– Сейчас напишу расписку, – сказал я.
– Мне не нужна расписка, мистер Марлоу.
– Она нужна мне. Вы не оставляете визитной карточки, так уж пусть у меня будет какая-то бумажка с вашей фамилией.
– Для чего?.
– При необходимости я смогу доказать, что представляю ваши интересы.
Взяв квитанционную книжку, я заполнил бланк и протянул ей, чтобы Орфамэй подписала дубликат. Помедлив, она неохотно взяла жесткий карандаш и аккуратным секретарским почерком вывела на дубликате: «Орфамэй Квест».
– Адреса вы так и не указываете? – спросил я.
– Я бы не хотела.
– Тогда звоните в любое время. Номер моего домашнего телефона тоже есть в справочнике. «Бристол апартментс», квартира четыреста двадцать восемь.
– Вряд ли я пойду к вам в гости, – холодно сказала Орфамэй.
– Я вас пока и не приглашал. Если хотите, позвоните часа в четыре.
Возможно, я что-то разузнаю. А может, и нет.
Орфамэй поднялась.
– Надеюсь, мать не сочтет мой поступок дурным, – сказала она, почесывая губу ногтем без маникюра. – Я имею в виду мой приход сюда.
– Только не рассказывайте мне, чего не одобряет ваша мать, – сказал я.
– Просто опускайте эти подробности.
– Ну, знаете ли!
– И перестаньте говорить «Ну, знаете ли!»
– Мне кажется, вы очень неприятный человек, – сказала она.
– Нет, вам этого не кажется. Вы находите меня очень симпатичным. А я нахожу вас очаровательной лгунишкой. Неужели вы думаете, что я берусь за это дело ради двадцати долларов?
Орфамэй обратила на меня немигающий, неожиданно холодный взгляд.
– Тогда почему? – И не получив ответа, добавила:
– Потому что на дворе весна?
Я опять промолчал. Она слегка покраснела. Потом хихикнула.
У меня не хватило духу сказать, что я просто устал от безделья. Может, какую-то роль сыграла тут и весна. И кое-что в ее глазах, гораздо более древнее, чем Манхеттен, штат Канзас.
– Я нахожу вас очень славным, право же, – негромко сказала Орфамэй.
Потом быстро повернулась и чуть ли не бегом бросилась из кабинета. В коридоре ее ноги издавали легкий, резкий, отрывистый стук: так стучит, наверное, по столу ее мать, когда отец тянется за вторым куском пирога. А у отца больше нет денег. Нет ничего. Он сидит в кресле-качалке на веранде в Манхеттене, штат Канзас, держа во рту пустую трубку. Раскачивается легко, спокойно, так как после удара нужно ко всему относиться легко, спокойно. И ждать следующего. С пустой трубкой во рту. Без табака. Ничего не делать и ждать.