Сестрёнка Месть
Шрифт:
До моего внимания наконец-то дошла красная строка под портретом инфетки:
За поимку или информацию о местонахождении подозреваемой – 20 000 эльфранков.
Двадцать штук за труп в подсобке! Я радостно заорал:
– Знаю её местонахождение. Возьмёте инфетку ещё тёпленькой! То есть холодненькой уже… Она в морозильной камере.
В этот момент открылась дверь, и два жандарма ввели отца. Тот виновато смотрел, не понимая, отчего я веселился:
– Бориска…
– Не плачь, папуля, мы богаты.
Пока жандарм записывал мои показания, папа недоверчиво крутил хмельной головой с синяком под глазом:
– Ну, Бориска, молодчага! Теперь починим движки.
– И стёкла вставим.
– Сбалансируем трюмовую гондолу.
– Везде камеры установим.
– Заодно и хрыча Льва Николаевича – за борт истории! – заявил отец. – Наймём механика, который не выглядит как развалина.
– Отец, я бы оставил Льва Николаевича. Без него не так весело.
– Тогда… тогда отправим тебя на учёбу в Академии Динамического Воздухоплавания! – хлопнул ладонью по столу отец. – Ты же всегда этого хотел.
У меня захватило дух от моего прекрасного будущего.
Оба избегали упоминания о покупке информации об убийцах мамы и сестрёнки.
Месть идёт первой в списке дел. А выполнять эти дела предстоит мне. На папу рассчитывать нельзя. Он это знал давно, а я понял это только сейчас.
—–
Примечания
Однажды на ферму напали наёмники Приватной Военной Компании и всех убили. Вот и вся история\*
Подробно события на ферме Белый Китель изложены в первом романе серии «Белый мусор». А именно глава «Ратный подвиг».
10
ПРИЛОЖЕНИЕ: КАРТА ИМПЕРИИ И ХАНААТА
Эпизод 2. Верификация
1
Вокруг Моску, столицы Империи Русси, расположено три авиодрома. Моску-19 – самый крупный из них. Да и вообще в мире. Хотя, конечно, ханаатцы считают, что самый большой в мире это их «Чи Кентский Международный Авиапорт». Но что с них взять, известно, что все ханаатцы жертвы патриотической пропаганды.
Небо авиадрома пестрело от аэронефов и дирижаблей. Между ними, комариной дрожью, вились бес-пилоты. Сосчитать количество причальных мачт нереально, они как деревья в лесу. В редкие дни, когда пелена облаков не скрывала солнце, Моску-19 всё равно оставался в тени от воздушных
Родные очертания «Сестрёнки Месть» я различил среди сотен других аэронефов. Подхватив рюкзак, я дёрнул Димона за рукав:
– Двинули. Причалка номер двадцать три. Видишь, аэронеф с жёлтой оболочкой?
Дмитрий снял солнечные очки, которые ему не шли. Как и дурацкие усики, из которых он мечтал вырастить бороду:
– Офигеть, какой красивый.
Я побежал к причальной мачте. Заприметил отца, выходящего из лифта причалки. В уголках моих глаз скопились слёзы, быстро сохнущие на ветру.
Димон спешил за мной:
– Не верится, что вашему кораблику сорок лет! Как новый.
– Я сам только на фотках видел. Нехило папаша его прокачал.
Отец бросился навстречу и обнял меня. В отличие от меня он не прятал слёзы:
– Бориска! Возмужал, настоящий капитан. А ведь год прошёл всего. Эх, время летит с нарушением скоростного режима.
– Знакомься, отец, это Дмитрий Тюрго, мой товарищ по академии. Мы вместе закончили первый курс.
– А-а-а, будущий старпом на «Сестрёнке»? Евгений.
Отец и Димон обменялись рукопожатиями, а я отметил их схожесть: оба какие-то вялые, ленивые. Ничего, я им покажу настоящую флотскую жизнь.
Набрав побольше воздуха, хотел гаркнуть, как нас учили: «Всем на борт!», но дверь лифта причалки раздвинулась:
– Тьфу-ты ну-ты, мусье Сопляк! Ишь ты, надулси, как аэростат заграждения. Выдыхай, выдыхай. Меня не испужаишь.
Лев Николаевич был облачён в тёмно-синий комбинезон с жёлтым кругом на груди и силуэтом «Сестрёнки Месть». Хрыч хлопнул меня по плечу:
– Не куксись, тьфу-ты ну-ты. Как напялишь свою капитанскую фуражку, так и буду субординацию тебе говорить.
– Надо было его за борт выбросить, – повернулся я к отцу. – Зря тебя не послушал.
– Терпи, гипер-маркиз-капитан. У меня контракт ещё на год, – захохотал Лев Николаевич.
Отец пропустил меня и Димона к лифту причальной мачты:
– Как там правильно говорят: «Все на борт?»
2
Чудеса начались в коридоре: он стал шире и приобрёл безопасные закруглённые углы. Теперь можно безопасно кувыркаться даже при падении в штопор. Освещался он яркими лампами с узорчатыми плафонами. На полу – ковровая дорожка. Димон присел и потрогал ворс. Я тоже хотел, но удержался.
Отец отодвинул дверь в одну пассажирскую каюту: вместо скрипучего старья там новая мебель и округлые шкафы, встроенные в стену. И в каждой каюте – широкие иллюминаторы, вместо мутных дырочек, забитых фанерой, которые были раньше.
– Тьфу-ты, Женька, чего ты пацанёнку мебеля показываешь? – просипел Лев Николаевич. – Главное кажи, давай.
Дед потянул меня в левобортный моторный отсек:
– Вот, обер-мусье-сверхкапитан, зырьте!
Но мне не надо было показывать, куда зырить: вместо родного движка с горелыми газотурбинами сорокалетней давности, гудел под обтекаемым блестящим кожухом мотор с эмблемой «Бамако».