Сестра моего сердца
Шрифт:
То же самое Анджу сказала бы и теперь, будь она со мной рядом. Я чувствовала, как отдаляюсь от тех дней, от умелых рук Пиши, от надежных, согретых солнцем кирпичей нашей террасы под ногами. Я возвращалась в самый первый день своего существования: мы с Анджу лежали в самодельной колыбели, в доме, еще не готовом принять нас. Обе сосали кусочки сахара, обернутые в ткань, которые кто-то нам дал, чтобы мы не плакали. Анджали и Басудха. Хотя в суматохе и смятении, которые царили в доме в ту ночь, никто еще не успел подумать о наших именах. Анджали означает «подношение, дар». Женщина с таким именем должна была приносить свою жизнь в дар другим. А меня назвали Басудхой в честь богини Земли —
У Бидхата Пуруша длинная и шелковистая борода, как у астролога, к которому каждый месяц ходила мама, узнать, что уготовили ей звезды. Одежда Бидхата Пуруша соткана из превосходного белого хлопка, его пальцы источали свет, и он приблизился к нам, не касаясь ногами пола. Когда он склонился над нами, я не смогла рассмотреть его лица из-за яркого света, исходящего от него. Указательным пальцем правой руки он коснулся наших лбов. От этого прикосновения кожу слегка покалывало — так же, как от тигрового бальзама, которым Пиши натирала нам виски. Мне казалось, я видела, что писал Бидхата Пуруш на лбу Анджу: «Ты будешь смелой и умной, будешь бороться с несправедливостью и никогда не сдашься. Ты выйдешь замуж за хорошего человека и побываешь во многих странах. У тебя будет много сыновей. Ты будешь счастлива».
Намного труднее было разобрать, что он писал мне. Наверное, слово «красота», — ведь мне все говорили, что я красива, красивее даже моей матери в первые годы ее замужества. Хотя я не считала себя красивой. Возможно, он писал слово «добродетель», хотя я и не так уж послушна, как хотелось бы маме. Бидхата Пуруш написал еще одно слово, которое жгло, как огонь, я начала стонать. Пиши проснулась и стала тереть глаза. Но Бидхата Пуруш уже ушел, и все, что успела увидеть Пиши — облако пыли за окном, тающее, как сияние светлячков.
Годы спустя я не раз буду думать о том, что же он написал. Может, это было слово «печаль»!
2
Анджу
Бывали такие дни, когда я ненавидела всех.
Ненавидела тетю Налини за то, что она постоянно твердила мне и Судхе, как должны вести себя хорошие девочки (как правило, противоположно тому, что делали мы). Ненавидела ее бесконечные истории о своем детстве, которые она постоянно нам рассказывала. Я ведь знаю, что она привирала — никто не мог быть таким добродетельным, а уж тем более она. Но самым ужасным было, когда она сочиняла рифмованные «изречения с моралью» вроде таких: «Хорошая дочь осветит матери дни, а дочь плохая сожжет честь семьи».
Я ненавидела ее подруг — всех этих теток с бесформенными фигурами и жирными волосами, завязанными в пучок. Каждый день после обеда они собирались в нашей гостиной, пили литрами чай, объедаясь сладостями, хвастались украшениями и вязали свитера со сложными и уродскими узорами. На самом-то деле они собирались ради сплетен.
Я ненавидела Пиши, когда она, надев на лицо свою терпеливую улыбку, садилась в углу зала во время какого-нибудь праздника и лишь смотрела, как остальные веселятся, потому что считала, что вдова должна всю жизнь носить траур. Иногда я ей говорила: «Да это же полная чушь! Посмотри на тетю Налини или даже на мою маму!» Но Пиши в ответ лишь трепала меня по щеке и отвечала: «Ты такая милая, Анджу. Но ты еще слишком мала, чтобы понимать такие вещи».
Иногда я ненавидела даже свою мать, потому что она слишком уж в меня верила. Ее вера давила мне камнем на грудь. Она была уверена,
Но больше всего я ненавидела своего отца. Я ненавидела его за то, что он так нелепо умер в поисках приключений, даже не подумав, что случится с нами. Это он был виноват в том, что у постоянно усталой мамы так рано появились темные тени под глазами. Это он был виноват в том, что надо мной смеялись в школе, потому что у меня не было отца. Этого не случилось бы, если бы он не был таким легкомысленным и не позволил себя убить.
Но не было ни разу такого, чтобы я ненавидела Судху. Никогда. Потому что она — моя половинка. Сестра моего сердца.
Я могла рассказать Судхе обо всем, что у меня на душе, и мне не нужно было ничего ей объяснять. Моей кузине достаточно было посмотреть на меня своим внимательным взглядом, едва улыбнуться, и я точно знала, что она понимает меня — так, как никто другой во всем мире не понимает. И никогда не поймет.
С самого детства я замечала, что люди завидуют нам с Судхой.
Сначала я думала, что эта зависть вызвана тем, что наша семья принадлежит к такому древнему и уважаемому роду. Но причина была не в этом. Все ведь знали, что для нас настали непростые времена, и наш единственный источник доходов — книжный магазинчик моей матери. Тетя Налини постоянно жаловалась в своей обычной мелодраматической манере, что скоро ей придется пойти по миру, и она рада, что ее родители скончались — и не видят, как страдает их дочь.
Люди завидовали не тому, что у нас есть, тем более что у нас было немного вещей. На излишества не хватало денег, хотя мама все свои силы и время отдавала книжному магазину, чтобы у дочерей Чаттерджи было всё положенное. Этого, кстати, я тоже не могла понять. Моя мать — была самой умной и трудолюбивой из всех женщин, которых я знала. Но, несмотря на это, магазин не приносил практически никакого дохода, и каждую неделю матери приходилось скрупулезно пересматривать наши домашние расходы, чтобы хоть как-то сэкономить.
Но однажды я поняла причину людской злобы. Многие ненавидели то, как сильно мы с Судхой любили друг друга и как счастливы были вместе. То, что нам больше никто не был нужен.
Так было всегда, с самого нашего рождения. Пиши рассказывала, что я, еще не научившись ходить, ползала по лабиринтам коридоров дома в поисках Судхи, и когда находила ее, мы смеялись счастливым заливистым смехом. Мы могли часами играть с пальчиками и волосами друг дружки, а когда тетя Налини приходила к нам, чтобы забрать Судху, мы закатывали такую истерику, что тете приходилось уходить ни с чем. Она с горечью жаловалась Пиши: зачем было рожать и мучиться, если она практически не видит свою дочь?
В детстве мы всё делали вместе: купались, ели, часто из одной тарелки, кормя друг друга нашими любимыми лакомствами: хрустящими коричневыми треугольничками лепешки парота, жареными баклажанами, сладкими ноздреватыми шариками расоголлах.
Больше всего мы любили разыгрывать сюжеты сказок, которые нам рассказывала Пиши. Судха всегда была принцессой, а я — принцем, который ее спасал. По ночам мы лежали вдвоем на кровати в моей комнате, хотя у Судхи была своя комната, рядом с комнатой ее матери (эта спальня походила на темный уродливый мавзолей, со старыми картинами, написанными маслом, и тяжелой мебелью из красного дерева). Мы долго шептались и хихикали, пока не приходила Пиши и не грозила отправить Судху в ее комнату. Когда одной из нас снились кошмары, мы, вместо того чтобы бежать к матерям, забирались в одну кровать и крепче обнимали друг друга.