Съешь меня
Шрифт:
Я усаживаюсь напротив нее и протягиваю ей руку. Она пожимает ее, ее рука мягкая и теплая. Глаза у нее черные, а волосы цвета спелой пшеницы. Губы бледно-розовые, шея длинная и белая. На ней черный бархатный пиджачок и белая с кружевами кофточка. Она словно сошла с картины девятнадцатого века. Мне кажется, что ведет она себя необычно. Во всяком случае, для инспектора из санэпидемстанции, насколько я их себе представляю.
— Меня зовут Таня, — говорит она.
Мы смотрим друг на друга, и я понятия не имею, как мне с ней себя вести. Она опускает глаза, улыбается.
— Я — подруга Гуго.
Хорошо бы земля разверзлась немедля под моими ногами
— Мы увидели вашу фотографию в газете, — сообщает она.
Меня завораживает ее спокойный голос, она не волнуется, не робеет. — Мы были в метро, ехали на занятия…
«Какие занятия? — очень хочется мне спросить. — Где занятия? В какой школе? Где мой сын? А вы откуда? И где он сегодня спал?»
— Я взяла бесплатную газету, потому что люблю смотреть рекламу ресторанов. Я большая лакомка. И говорю Гуго: «Посмотри, славное местечко, ресторанчик под названием «У меня», и показала ему статью. Он ничего не ответил. Уткнулся носом в фотографию. Потом сказал: «Это моя мать. Вот эта женщина — моя мать». Он вас узнал. Сначала я подумала, что он чушь городит. Потому что он все время о вас говорит и меня уже достал.
«Что он обо мне говорит? — хочется мне спросить. — Он меня ненавидит?» Но стыд мне мешает, затыкает рот. И радость тоже.
— Я давно узнала, что вы… разошлись. Он мне все рассказал. Сразу, как мы только остались вместе. Ночью он не спал, и я его спросила, о чем ты думаешь, когда часами ходишь туда-сюда по комнате?
«Какой комнате? Вы живете вместе? Сколько времени вы знакомы? Он стал спать лучше?»
Но кляп по-прежнему у меня во рту.
— Он был вне себя. Плакал, когда рассказывал. Я никогда не видела, чтобы взрослый парень плакал. Мне это было странно. Меня это поразило. Он сказал, что встретил того типа — как бишь его? Огюст? Нет, Октав. Сказал, что, когда увидел, хотел убить. Я испугалась. Сказала, что это кретинизм. Сказала, у тебя инфантильные реакции, и он опять впал в ярость. — Она рассмеялась. — Да, он был вне себя, сказал, что кретинка и дебилка я, раз ничего не понимаю. Что он пережил травму. А я, вы понимаете, не переношу травмированных. Люди травмированы! Да сейчас весь мир травмирован. Вы со мной согласны? Или я чересчур резка?
Отвечать я не могла. Но думала, что она права. Мне бы очень хотелось обсудить с ней последствия, к которым приводят травмы. Хотелось поблагодарить ее, сказать, какая она красивая. Узнать, что ей помогло стать такой взрослой. Расспросить о родителях.
— Все меня считают слишком прямой и резкой. Я думаю, причина в моих предках.
Мгновенный отклик на мой вопрос меня поразил. Она прочитала в моих глазах любопытство, которое я не могла скрыть, и объяснила:
— Я не француженка. Родилась в Смоленске. В Париж приехала, когда мне было двенадцать лет. Французского совсем не знала. — Она опять засмеялась. — Я одно только слово говорю теперь с акцентом. Правда, одно, название магазина. «Монопри». Слышите, у меня вместо «о» все равно получается «а».
Я улыбнулась.
— Я тогда сказала Гуго все, что думаю. Женщины ничем не отличаются от мужчин. У них тоже есть тело, есть проблемы. Вас это шокирует? Я говорю слишком прямо? Но ведь так оно и есть, правда же? Мужчины на этот счет совсем чокнутые. Они выдумали святую деву. Девственница и младенец, это им нравится. А мне нет. Но Гуго я понимаю. Он был маленьким, и потом, когда речь о матери, все не так просто. Дети не хотят знать о неприятностях родителей.
— Мириам!
Кто-то зовет меня. Кажется, из большого зала. Я не трогаюсь с места.
— Мириам!
— Идите, — говорит Таня. — Занимайтесь посетителями. Я подожду.
Я поворачиваюсь и очень медленно поднимаюсь. Меня шатает. За столиком у окна сидят Дени и Кола, стажеры из зубоврачебной клиники, ждут кофе.
— А пирожные есть? — спрашивает Кола.
— Остались с шоколадной помадкой, — отвечаю я на автомате.
Я двигаюсь еле-еле. Сил разрезать остаток торта на кусочки и разложить по тарелочкам нет. Несу на стол прямо в форме.
— Доедайте все, дети мои, — говорю. — Подарок от хозяйки.
Счет я рву. Меня не надо отрывать еще раз. У меня не будет сил принимать от них деньги, сдавать сдачу.
Я опускаюсь на стул напротив Тани. Она молчит. Глубоко дышит, глаза у нее расширены. Не лицо, а маска. Что с ней произошло? Почему она замолчала? Молотилка сломалась? Но что еще она может мне сказать? Теперь моя очередь говорить. Только бы не разреветься. Я боюсь ее осуждения. Боюсь ее здоровья… Где ей понять мое горе, страхи, волнения? Я пытаюсь что-то такое сформулировать про себя. Ищу слова, но фразы не складываются. Подводит синтаксис. Синтаксис и произношение. Я уверена, что покалечу все слова своим внутренним воем, с которым пытаюсь справиться.
Мне приходит спасительная мысль. Таня — лакомка, сейчас я ее угощу. За едой она не будет спешить и дождется, пока речь ко мне вернется. Не вставая с места, я протягиваю руку к кухонному столу и кладу перед ней большой кусок морковного кекса с грецкими орехами.
Глаза у нее сразу заблестели:
— А можно мне еще чаю?
Кофеварка «Хиршмюллер» сверкает в лучах закатного солнца. Я ошпариваю кипятком чайник и кладу в него ложку заварки, завариваю чай по-русски. Поднимается облачко пара, носик плюется кипятком, и мне на память приходит старинный паровоз, вокзал, слезные прощания, радостные встречи.
Танина ложечка погружается в лимонное желе, добывает зернистую плоть миндального кекса.
«Ешь меня, девочка, ешь меня, и тогда ты меня поймешь».
Полузакрыв глаза, она наслаждается тонким сочетанием корицы и жженого сахара.
— До чего же вкусно! — восклицает она. Вздыхает и смотрит на тарелку. — Обидно будет, если наши дети такого не попробуют, — говорит она. — Детей у нас пока нет, но я хочу много детей. Может, двух, может, четырех. Обидно будет, вы ведь согласны?