Съешь меня

Дезарт Аньес

И что потом? Накатает отчет. Мы не сможем заплатить астрономический штраф, и ресторан закроют. Но это хорошо, в конечном счете. Мы закроемся, и со всем будет покончено. Счастье тоже приходит не оттуда, откуда ждешь. Я заранее согласилась с приговором. Поскорее бы осудили и приговорили. А потом я сбегу.

Али проводил меня до станции и сказал на платформе: «Ты совсем дикая. Я таких еще не встречал». Я вспомнила кровать, которую так аккуратно застелила, телячье рагу с шалфеем и лимоном, которое так красиво выложила на блюдо, пол, который после обеда тщательно подмела. Я хозяйничала так, словно собиралась жить у него вечность. Хозяйничала как идеальная жена. Я нахмурилась. «Не поняла!» —

сказала я. «Это же здорово, — ответил он. — Простая и не ручная, как раз то, что нужно. Я боялся, что ты окажешься городской, а ты естественная». Он засмеялся и прижал меня к себе. Не сказал: приезжай. Не попросил остаться. Погладил по голове, как гладит кроликов, кошек, бычков, кур, которых потом режет, но не утешая, а потому что правда их любит. Потом Али глубоко вздохнул и опять засмеялся, и еще мне что-то сказал, но я не расслышала — слишком громко стучали колеса подъехавшего поезда.

Глава 21

Так меня учили в школе. Мы, люди, находимся на пограничье с цепочкой хищников. При этом в саму цепочку не включены. Мух поедают лягушки, лягушек поедают ежи, ежей в свою очередь… Другая цепочка: червяков поедают птицы, птиц поедают кошки… Можно начать цепочку с рыб.

Существуют, кроме того, крупные хищники, они вне многослойного сэндвича, в котором предыдущий поедает последующего. Никто не поедает крупных хищников. Зато их убивают. Их убивают люди. Иногда.

Существуют еще мелкие хищники, они тоже находятся вне сэндвича, они — бутерброд, кто-то их ест, но они, малыши, никого не едят, во всяком случае никого из теплокровных, из тех, кто ощущает боль, истекает кровью.

А мы, люди, остались в одиночестве. Ступенька над крупными хищниками. Парии отлаженной системы. Случается, конечно, что кого-то из наших съедают. Но мы знаем, что это случайность и она вне системы.

Я задумалась: а что, если наше отъединение и есть самая главная наша беда? В эту прореху и утекает смысл нашего существования, как через дырку утекает воздух из шины. Раз никто нас не подкарауливает, мы сами выдумываем себе врагов.

Я думаю, а не создать ли что-то вроде вселенского совета крупных хищников (интересно, сколько представителей от нас могло бы в него войти?). Лев, крокодил, касатка, тигр, медведь… Я не большой знаток животных, могу и ошибиться. Главное для меня принцип. Совет собирался бы каждый год и обсуждал проблемы, вроде следующих: «Необходимость опасности», «Побудительные причины страха», «Обуздание страстей у неуязвимых особей». Мы, люди, принимали бы участие в этих уважаемых собраниях в качестве почетных членов. Сближение с элитой убийц помогло бы нам почувствовать себя менее одинокими. На сборищах непременно присутствовал бы и толстокожий вегетарианец, непобедимый господин слон, он был бы посредником в наших переговорах.

Нет сомнения, что много внимания уделено было бы угнетенному состоянию владык животного царства, смутному ощущению опасности, которая так и не появляется, бессоннице, чья причина — чувство вины. Наверняка мы бы поняли, что завидуем нашим жертвам. Нашей добыче. Беспечной, радующейся жизни до той самой минуты, когда чьи-то зубы без предупреждения откусывают ей голову.

Я попробовала представить себе радости снегиря. Ура! Отыскал червячка! Хо-хо! Улетел от кота! Какой чудный день!

Может ли человек в годину страшных бедствий радоваться как снегирь? Представим себе голод и партизанскую войну. Ура! — восклицает человек-снегирь, — отыскал земляного червя. Хо-хо! — радуется он чуть позже, — мачете или ружейная пуля пролетели в нескольких миллиметрах. Какой чудесный день! Нет, ничего не получается. Человек счастлив не выживанием. У него какое-то другое счастье. Потому что у него есть разум,

есть надежды, есть множество разнообразных возможностей.

Были времена в моей жизни, когда я была женщиной-снегирем. Я выживала. Чудом каждое утро было то, что я открываю глаза и живу, потому что мне хотелось одного — умереть. Иногда я, глядя, как мартовское солнце золотит белые фасады на набережной Сены, пыталась вспомнить, как же это бывает? Как получается, что видят красоту? Радуются ей? Я вспоминала, что люди получают удовольствие от созерцания. Бесплатная роскошь? Нет. Радость от созерцания красоты тоже нуждается в прочном фундаменте, это — паша, покоящийся на троне многих чувств. И я себя окорачивала: не требуй слишком многого. Требуя еще и счастья, ты наносишь жизни оскорбление. Будь добропорядочным снегирем, существуй.

У меня прибыло сил. Я оперилась. Теперь просто существовать для меня недостаточно. Во мне проснулась жадность, проснулся аппетит. И страх вернулся, он захлестывает мне сердце. Я только что допустила ошибку. Важная подробность ускользнула от моей неусыпной бдительности. Да, мы не участвуем в цепочке неотвратимых убийств, но мы наладили великолепную систему взаимопожирания внутри собственного семейства. Я вспомнила девушку, о которой мне сказал Бен, она красивая, она держала в руках мою фотографию, она придет сюда со дня на день, придет, чтобы меня убить. Мне трудно себе представить, что эта девушка хочет мне добра. Она мой ангел смерти, я узнаю хлопанье его крыл. Слышу похоронный звон. Вижу глаза убийцы. Чувствую себя старой. Старой и смешной из-за своих буколических шалостей.

Повязав передник, я режу и крошу без устали. Мне надоело разнообразить меню. Еда мне опостылела. Я ограничиваюсь классикой, и никто не замечает разницы. Но я-то знаю, что пьянящая радость творца-новатора покинула меня. Я выиграла первое сражение, но мне не хочется выигрывать войну. Я открыла ресторан. Он начал приносить доход. Я повысила плату служащим, выдаю премии, вложилась в расширение. Как только сковорода начинает пригорать, я сдаю ее в благотворительное общество и покупаю новую. Али не появляется. Он посылает серьезного молчаливого мальчика, отличающегося умопомрачительной добросовестностью.

Я думаю о маленьких небесах, которые создала наша любовь в пространстве, чтобы они служили нам кровом, под ними мы обменялись молчаливыми клятвами. Я знаю, что они никуда не делись, но не могу жить под ними.

Я не отвечаю на телефонные звонки. Не распечатываю письма. Не знаю, плачет ли он, тоскует ли, сожалеет ли обо мне. Я не знаю, что такое любовь, в чем она состоит. Во мне осталось только желание. Утолилось любопытство тела, и больше ничего не осталось. Ночью я бьюсь головой о стену, стискиваю зубы, кусаю руки. Утром просыпаюсь с пустой головой и привычно повторяю все, что привыкла делать днем, говорю все, что нужно говорить. Я заранее коплю улыбки, которые мне нужно распределить. Я похожа на механическое пианино, куда заранее загружают карточки с перфорацией. С минуты на минуты я заиграю. Без чувств. Без души. Играю. Дни становятся все длиннее, их медлительность невыносима. С утра я мечтаю о ночи, об отдыхе, об одиночестве; сбросив маску счастливой хозяйки, я опущу веки и уголки губ.

Как-то утром Бен пришел на час раньше. Я не успела надеть броню. Не повторила дневные реплики.

— Что-то не ладится? — спросил он.

Я молчу, уставившись в пол.

— Что не ладится? — повторяет он.

У меня стучат зубы.

— Заболели? Я вызову врача. Хотите?

Я сжимаю ладонями щеки. Сжимаю еще крепче. Зубы, прекратите валять дурака. Бен подходит ко мне. Осторожно трогает за плечо. Я ему не мешаю. Он подходит еще ближе и обнимает меня.