Серенада для Грейс
Шрифт:
Я сажусь и с огромным аппетитом (очевидно, я при этом урчу, как кот) поглощаю приготовленную для меня яичницу.
Бодро пережевывая, я углубляюсь в ретроспективу событий. Вот отсюда, из ресторана этой гостиницы, потянулась цепочка, на конце которой виселица и Эммануэль Ролле с черным мешком на голове. Что, вы пожимаете плечами? Даю слово! Мой нос — это вам не какая-нибудь свекла. С тех пор как мы знаем друг друга, вы должны были убедиться, что, если я иду по следу, пусть даже его нет, это означает, что пахнет жареным. Я редко ошибаюсь. Тут мой лысый
Я замедляю жевание и мысленно рассматриваю таинственную парочку, сидевшую за одним из этих столиков…
Глава 4
Где пойдет речь о девушке, уехавшей, не оставив адреса.
«Che mist's Shop» — химический магазин, как значится в моем тоненьком французско-английском разговорнике, означает также «аптеку». Во всяком случае, над дверью висит какая-то загогулина в виде реторты и вывеска, которую я вам героически прочитал, сохраняя орфографию.
Я поворачиваю ручку двери, больше похожую на наконечник трости, и нос к носу сталкиваюсь с человеком, сильно смахивающим на белую окоченевшую цаплю.
— Мистер Стендли? — спрашиваю я, стараясь изо всех сил повторить резкий английский акцент.
— Yes, — отвечает мне почтенный коммерсант.
— Вы говорите по-французски?
Опять этот мой вопрос, который я подношу местным жителям, будто пузырек с нашатырем. Надо отметить, что маленький разговорник, которым я обзавелся, чтобы преодолевать словарные баррикады, в случаях крайней необходимости весьма полезен.
— Немножко, — отвечает фармацевт.
— Тогда вперед! — радуюсь я.
Я разглядываю его. Нет, он похож не на цаплю, а на пеликана, поскольку под подбородком у него висит здоровый зоб.
— Можно поговорить с мадемуазель Обюртен?
Он открывает рот, и я замечаю его черные зубы, что не делает чести человеку его профессии, занимающемуся продажей зубной пасты.
— Она ушла от меня! — говорит он. Я подпрыгиваю как ужаленный.
— Когда?
— Некоторое время назад. Однажды утром мисс Обюртен не пришла на работу, предупредив по телефону, что ее тетя в Лондоне очень больна и она должна сидеть у ее постели. Приехав в Лондон, она мне написала. Тетя чувствовала себя лучше, но все равно ей требовался уход. Мисс Обюртен извинилась и попросила ее уволить…
— Вот так компот…
Он смотрит на меня удивленно.
— Могу ли я узнать, кто вы? — интересуется замерзший пеликан.
— Полицейский из Франции. С согласия Скотленд-Ярда я провожу свое расследование обстоятельств драмы, случившейся три месяца назад по дороге в Лондон, понимаете?
Он, похоже, проглотил три или четыре упаковки гигроскопической ваты, которые застряли у него в зобу. Мистер Стендли моргает как заведенный, рассматривая меня…
— Да, — произносит он с трудом, — я в курсе. Тот человек ведь ваш земляк, не так ли?
— Точно. Он тусовался с вашей лаборанткой…
Костлявой рукой аптекарь массирует
— Я не понимаю, что вы говорите, — морщится он. — Мой французский очень плохой.
Я вновь обретаю веселое настроение.
— Этот Эммануэль Ролле посещал… виделся… встречался с вашей помощницей, так?
Если я и дальше буду торчать в этой стране, то кончу тем, что выучу французский, поскольку — вот ведь затык! — мне приходится все время подбирать наиболее академические термины своего родного языка.
Пеликан кивает.
— Он иногда ждал ее у магазина в своем черном кабриолете.
— Часто?
— Не чаще одного раза в неделю…
— И как он вам показался? Аптекарь опять не очень понимает… Я объясняю:
— Какое впечатление он на вас производил?
— Положительное. Он был джентльмен. Я был very удивлен, узнав об этой страшной истории…
— А ваша лаборантка, Марта Обюртен, была серьезной девушкой?
— Серьезной?
Я с удивлением констатирую, что наши слова, составленные в фразы, у нас принимают при разговоре определенную непринужденность, в то время как за границей они имеют ограниченный буквальный смысл. Например, «серьезный» в Нортхемптоне означает только «важный, значительный», и все.
То есть серьезная девушка — та, которая не смеется, а не та, у которой не каждый день ноги вверх.
— Она встречалась с другими мужчинами?
— Меня не интересовала ее частная жизнь…
— Ваша скромность делает вам честь, мистер… э-э… Стендли, но, зная об отношениях Обюртен с Ролле, вы, сами того не желая, могли знать об отношениях Обюртен с кем-то еще. Врубаетесь? Пардон, понимаете, мистер Стендли?
Он щупает свой зоб, как щупают велосипедную шину, когда ее накачивают. Но, похоже, мои усилия тщетны, поскольку он пожимает плечами и опускает руки.
— Нет, я не видел других приятелей Марты.
— Вы никогда ее не видели в компании молодого высокого человека со светлыми волосами и в замшевом жилете?
Он задумывается.
— Кажется, нет.
— Вы уверены?
— Я не помню человека, соответствующего вашему описанию.
— Хорошо. А что она вообще из себя представляла, эта Марта Обюртен?
— Как вы говорите?
— Она была хорошей лаборанткой?
— Очень хорошей…
— В плане работы?
— Работящей…
— Короче, вы сожалеете?
— Очень…
— Мистер Стендли, письмо с ее заявлением об увольнении у вас?
— Конечно.
— Могу я попросить вас мне его показать?
Он согласно кивает головой и ковыляет в глубь магазина. Пока он отсутствует, я разглядываю помещение: аптека стара как мир. Нельзя сказать, чтобы у него был поток клиентов, — полки покрыты пылью, а склянки засижены мухами…
— Так, — говорит он, — вот письмо.
Я беру его в руки и не могу сдержать смех. Как дурак, я забыл, что оно, естественно, написано по-английски. Нет смысла вам повторять, что я абсолютно ни бум-бум в том, что там накалякано.