Серебряный Вихор

Майерс Джон Майерс

— Хьюстон Ворон войско вскоре хочет вести:

Времени вдоволь — вот что всего важнее.

Владений врагу не видать вовеки:

Будем в бою бастион отстаивать беззаветно.

Потоком противник прихлынул к Бексару,

Пытаясь плотину прорвать укреплений.

Во власти Вирда — сразить иль возвысить:

Бесстрашный Бауи битву впервые

Проиграл, к постели прикован горячкой,

Мучаясь молча. Но мощью духа

Памятовал порученье он прочно.

Смелее, соколы! — сказал он соратникам. —

Бодритесь, приятели: победа будет

за нами!

Жадно жаждали славы жизнелюбивые таны,

Сильные в сече, стойкие в смертных сшибках.

Каждый рвался в резню — колоть и рубить рьяно.

Верны вождям воины — Ворону Хьюстону,

Могучему в брани Медведю Бауи.

Двенадцать дней длился дружный отпор:

Смогут ли сотне столь долго противиться десять?

Вспять волна устремилась. Усталые вой

Дважды дружины дикие прочь прогоняли.

Третий раз, мощным молотом Тора стены

Руша, рати ринулись бурно в Бексар.

Крепость кровью кропилась — круто

Пришлось нападавшим: немалая плата

Ждала желавших ворваться в жилище,

Где герои грозные их поражали

Насмерть, неколебимо на страже стоя.

Всяк десяти дерзостным выи сгибал,

Суставы выдергивал, в сердце вонзал оружье:

Такую вот виру взимали с врагов таны.

Всем это пришлось по душе, в чем Голиас не сомневался. Махнув нам рукой, он взялся за ковш.

Тринадцатый тан тяжелым снопом падал —

Дюжина дальше дралась достойно.

Задыхаясь, загнаны в угол, за каждую пядь

Жертвуя жизнью, жгучим восторгом

Полководцы полнились, погибая вместе.

Прижатый плотно к проходу, огненно-рыжий

Травис, трижды удар топора принявший,

С расколотым черепом, четверых с размаху

Кинул на камни, кишки выпуская наружу.

Настал тут конец ему. Крокетт неукротимый

(Топнет только, забывшись, — земля трясется)

Смерть нашел, на семи остриях наколот.

Кимбалл, конников командир, пал точно так же;

Безбоязненно Бонхэм бросился прямо на пики.

Полубезумные от потерь, победители не желали

Мира и с мертвыми — терзали трупы,

Страшась сохранившейся слабой искры,

Способной смутить их самоуправство.

При подсчете павших послышались крики:

Бауи буйный бунт учинит и бойню!

Пускай поищут проклятого супостата!

Порыщите повсюду — пощады ему не будет.

Нашли его навзничь на ложе простертым:

Лихорадка лишила любимца баталий

Прежней прыти — пламенный взор потухнул.

Накинулись нагло, но тут же назад отступили

В постыдной панике прочь. С одра поднялся

Беспамятства, Бауи, бывший без сил, без дыханья;

Грянул громом на недругов Глоткорез, гибель обрушил

На тьмы и тьмы, тщетно напасти бежавших,

Так кончил дни тан, колец дарителя твердый

Сердцем сторонник, слуга Хьюстона Ворона верный:

Множеством мертвых тел отомщен могучий властитель!

Мне,

как и всем, было ясно, что Бауи достиг своей цели и победил в борьбе. Мы радовались, что гибель его не осталась неотомщенной. Мы приветствовали Бауи Глоткореза, Хьюстона Ворона и Голиаса и с воодушевлением выпили за каждого из них.

Я был горд, что у меня такой друг. Я не хвалился, что знаком с ним, но волнение так и распирало меня. Я тронул локоть соседа, с которым уже успел познакомиться.

— Круто же он загнул — верно, Хок?

— Кто, Видсид? — Хоку понадобилось время, чтобы сосредоточить свой взгляд на мне. — Послушай: я тебе кое-что про него совру. Не знаю, как там насчет слов песни — хотя от него я готов выслушать все что угодно, — но голос у него, как колокол к обеду. Впрочем, собаку он заставит бросить кость, чтобы послушать его, а блоху — спрыгнуть с собаки. Его научила петь русалка, с которой он переспал в Скаггераке. Так говорят, не думай, что я это сам сочинил. Что бы там ни было — другие певцы в сравнении с ним каркают, как вороны. Выпьем за него!

Голиас вернулся на свое место, но было бесполезно пробираться к нему в такой давке. Я остался за столом в кругу своих новых знакомых, радостно сознавая, что друг где-то поблизости. Веселье продолжалось, к тому же король, в отличие от Робина, не торопился закупоривать бочку.

Соревнование оказалось для меня нелегким. Парням было не занимать ни усердия, ни опыта. Которые помоложе, уже отключились, но старшие еще держались. Тем не менее я решил, что следует прогуляться, чтобы не испортить следующий день. Ел я не меньше, чем пил, и потому чувствовал себя неплохо. Я даже гордился своей ровной походкой, хотя тень моя двигалась не так уверенно. Но небольшая тренировка исправила этот недостаток. Часа два погуляв по гавани, я вернулся голодный. Не отказался бы я и от кружки меда на ночь.

К тому времени обстановка в Хеороте переменилась. Теперь зал напоминал поле битвы после изнурительного сражения. Люди спали на столах и под столами; сидели на скамьях, уронив голову на стол, и лежали на полу, закинув ноги на скамью. Над недвижными телами, мощный, словно грохот подземки, стоял храп.

Тускло горели факелы, и я подумал, что на сегодня уже все окончено. Вдруг один факел разгорелся, осветив королевский стол. Мед и здесь оказался победителем, но небольшой гарнизон из двух человек все еще держался. Подойдя поближе, я узнал Беовульфа и Голиаса.

Голиас, увидев меня, сразу же вскочил.

— Хо! Шендон, — воскликнул он, поспешив навстречу мне. — Вот молодец! А я-то уже беспокоился о тебе.

В его голосе звучало дружеское тепло, и радость моя увеличилась. Не удовольствовавшись рукопожатием, я хлопнул его по плечу.

— Я уж и не ожидал тебя увидеть, — сказал я. — Думал, что ты попал в волчье брюхо вместе с другими парнями Бродира.

— Ты же как-то выбрался, — ответил он, проницательно взглянув на меня. — И это замечательно.