Серебряное зеркало
Шрифт:
— Нет, конечно, нет. — Альфред с некоторым облегчением понял, что представление Джона о нем как о человеке изысканном и элегантном, придающем большое значение одежде, скрыло от его спутника потрясение, которое он испытывал. — Тем не менее, в таком виде моя компания вряд ли доставит даме удовольствие. Если мадам позволит, я спущусь вниз и сменю одежду.
Альфред говорил непринужденно, будто безразличие, которое выражало ее лицо, не вонзало нож ему в сердце. Годы, проведенные при дворе, научили его выказывать только чувства, помогающие достичь цели. Его темные глаза были наполовину прикрыты веками,
— Мадам?! — воскликнула она. — Неужели вы совершенно забыли меня всего за семь лет, сэр Альфред? Вы всегда называли меня Барбарой. Я так сильно изменилась?
— Не настолько, чтобы я не узнал вас, — тихо ответил Альфред. — Но достаточно, чтобы я не осмелился называть вас по имени без вашего разрешения.
— О, конечно, вы должны хорошо знать друг друга, — поспешно вставил Джон, надеясь, что Барбара немного умерит свой вспыльчивый нрав. — Я забыл, что Барбара в течение четырех лет состояла в свите королевы Маргариты. Это было перед тем, как она уехала в Англию.
Джон был раздосадован, так как решил, что гордость Барбары уязвлена тем, что ее не узнали сразу. Он повернулся к Альфреду, отгораживая их друг от друга, и слегка ущипнул Барбару за руку, напоминая, что они нуждаются в добром отношении Альфреда.
— Мы в самом деле хорошо знаем друг друга, — слегка улыбнулась Барбара. — Мой отец поручил сэру Альфреду заботиться обо мне, когда в 1253 году привез меня во Францию и почти сразу отбыл к королю Генриху в Гасконь. И сэр Альфред был всегда добр ко мне, вот почему я так удивилась, когда он обратился ко мне столь официально. Действительно, мадам!
— Боже мой, Барби, вовсе не грешно быть вежливым, — заметил Джон и, немного погодя, добавил: — Я оставлю вас возобновлять старое знакомство, а сам расскажу сэру Хью о новостях.
«Это будет вполне безопасно и, возможно, даже полезно — оставить их вдвоем, — подумал Джон. — Барбара способна уговорить птиц слететь с деревьев, если захочет». Не ожидая, будут ли они возражать, Джон направился к двери в конце комнаты.
Барбара протянула Альфреду руку для поцелуя.
— Не правда ли, мы по-прежнему хорошие друзья, чтобы вы могли называть меня Барби, как раньше?
Она была смущена, что набросилась на Альфреда вместо того чтобы сердечно приветствовать старого друга. Кажется, все слова между ними давно сказаны. Он точно объяснил ей, что не испытывает к ней чувства более теплого, чем дружба. Было бы несправедливо обвинять его в том, что он держится сдержанно-вежливо после семилетней разлуки. Это для нее все годы умчались прочь в тот миг, когда он переступил порог гостиной, но сердиться на него за то, что он не почувствовал того же, просто глупо.
— Конечно, — ответил Альфред. Его немного задевало, что Барбара настаивала на том, чтобы они обращались друг с другом, как старые друзья. Ему было бы трудно избегать близости, а выносить ее — слишком больно. Ему, наверное, посчастливится узнать имя ее мужа, если этот человек сопровождает ее. Альфред боялся, что если он не возьмет себя в руки, то вместо того чтобы быть вежливым с этим человеком,
Барбара заговорила первой и предложила ему сесть, указав на стул у камина.
Альфред устроился напротив нее, радуясь, что сзади он меньше запачкан, чем спереди, и заметил:
— Вы не сочтете меня невежей из-за того, что я так удивился, увидев вас здесь, и даже не расслышал, что вы сказали Джону, но…
— Я тоже удивилась, — призналась она, — что было еще глупее. Мне следовало бы догадаться, что вы в Булони, если здесь король Людовик и королева Маргарита.
Поскольку она прервала его вторую попытку выяснить, где она остановилась и с ней ли ее муж, Альфред совершенно забыл о том, как сильно он желает Барбару, а вместо того вспомнил, какой она может быть разъяренной.
— Я не всегда следую за двором, — объяснил он. — Я мало интересуюсь английскими проблемами, потому что обычно они не затрагивают интересов моей семьи. И на этот раз вы не увидели бы меня, если бы Джон не застал меня в Париже как раз перед тем, как я собрался отправиться домой.
— Джон? Что общего у вас с Джоном?
Альфреду не хотелось отвечать на этот вопрос, он был больше озабочен тем, долго ли еще придется продолжать этот невинный разговор, прежде чем он сможет либо уйти, либо перейти к интересующей его теме.
— Это довольно сложно, — заметил он. — Раймонд — мой старший брат, а его старшая дочь, но не от Элис, — моя племянница… О, проклятие!
— Я не слишком озабочена тем, что я — побочная дочь. — Барбара, как и прежде, легко отыскала повод, чтобы привести его в замешательство тем или иным безобидным способом. Она заставила себя улыбнуться, хотя была обижена, потому что он помнил о ней, по-видимому, слишком мало. — Как бы ни поступал мой отец, правильно или нет, по меньшей мере, он облегчил эту проблему для меня.
Альфред пожал плечами.
— Мы обсуждали это раньше, и вы знаете, я считаю вас очень разумной…
— Вы действительно помните! — воскликнула Барбара.
Альфред слабо улыбнулся, хотя готов был откусить себе язык, чтобы не назвать ее глупышкой за то, что она никак не поймет: он помнит о ней все. Вместо этого он лишь приподнял брови.
— По меньшей мере, вы разумны в этом отношении.
Барбара была настолько потрясена этим жестким ответом, который прозвучал как недвусмысленное предупреждение: не следует надеяться, что она интересует его больше, чем десять лет назад. Ей стало трудно дышать. Его голос дрогнул в конце фразы, и, кажется, он чуть не добавил что-то нежное. Она испугалась, что сейчас разрыдается, если он сделает это, и отвернулась.
Он, видимо, понял ее состояние, так как после короткой паузы, без связи с предыдущим, продолжил:
— В конце концов, грех вашего отца и матери, что бы они ни сделали, нисколько не компрометирует вас. Что же касается Джона… Фенис, моя племянница, замужем за приемным сыном сэра Уильяма, так что моя семья тесно связана с семьей Марлоу. Если вы добавите к этому то, что король Генрих женат на тете моей и Раймонда, то, полагаю, Джону естественно искать у меня помощи, попросив сделать все, что в моих силах, не только для Уильяма и Обри, но также и для дела Генриха.