Что за дом? Словно шхуна кверху дном! Что за стиль? Кто «комодом» окрестил? То ль дворец, то ли ларец, то ли форт, то ли торт. Терем — в стиле новых мод… Кто в тереме живет? «Доктор Чехов. Дом — комод». Пусть русский стиль в архитектуре подобен розе в лопухах, но русский стиль в литературе — душа и двери нараспах! Когда от боли баба воет, не можно двери запирать. Когда народ от горя стонет, как можно душу затворять? И в чем он больший врачеватель, судьба еще определит — как доктор или как писатель осознающий — ч т о болит?
К одним — с пером, к другим — в халате. Глаза закроешь, а в глазах все бьется в долгой лихорадке страна на снежных простынях. О, только бы хватило жизни суметь помочь, суметь согреть… Отчизна ведь всегда — отчизна, а не палата номер шесть. Звонить в любое время. Доктор, быть невозможно не у дел. И если не бывало тока, звонок — он все равно звенел! И, почитай, со всей России, других не ведая дорог, приходят робкие больные и долго давят на звонок…
1979
Подледный лов
Сидят у лунок мужики, черны на ледяной эмали, поймать пытаясь на крючки, что они в жизни проморгали…
1980
"Человек с поцелуем на левой щеке"…
Человек с поцелуем на левой щеке по Столешникову идет. Улыбается и застывает в рывке нецелованный встречный народ. Может быть, подойти и спросить: «Не печет поцелуй ваш на левой щеке?» Только он отвлечен, словно он звездочет, с поцелуем на левой щеке. Это первый из новой породы людей с поцелуем на левой щеке. Значит, будет весь мир через несколько дней с поцелуем на левой щеке. Человек с поцелуем на левой щеке. А навстречу ему идет с поллитровой бутылкою в правой руке неуверенный пешеход. Он руками всплеснул и разбил об асфальт то, что было в правой руке. Победил человек — это подлинный факт — с поцелуем на левой щеке. Издается приказ помер семьдесят пять — в рукомойнике иль в роднике никогда, ни за что не отмывать поцелуи на левой щеке! В завершенье приказа семьдесят пять парню, девушке иль старику, получив поцелуй, сразу же подставлять, подставлять вторую щеку!
Баллада о потерянной новогодней секунде 1979 года
Остановите часы на секунду! Празднична, бесшабашна, светла, наша планета что-то напутала, где-то секунду перебрала. Сверьте часы по времени звездному — выйдет в секунду опереженье… Чтобы украсть миллион — сотни способов, но невозможно обкрадывать Время. Год на секунду не должен быть меньше, как ни тасуй. У телескопа смеется женщина: «Это ведь меньше на поцелуй!» Остановите часы на секунду — завтрашний Лорка где-то стоит, жизнью своей заслоняя республику. Может быть, пуля не долетит… Остановите часы! На секунду! Не укорачивайте тишины, чтобы друг другу улыбкой сверкнули две страны. И, километры на счетчик мотая, в космосе черном светла и легка, наша Земля — как сачок у ботаника — ловит секунду-мотылька. Звездное время — не только поэтам. Кем бы мы ни были по труду, надо, распахивая планету, Чувствовать землю, но видеть звезду!
1979
"Вот и осела земля на могиле отца"…
Вот и осела земля на могиле отца, и стрелки травы показывают полдень. Или полночь? Спроси звезду. Спроси траву об отце. Скажи траве о себе. Чем набухло сердце, что не дает спать разуму — все скажи траве. Скажи отцу. Эти зеленые перископы земли когда-нибудь поднимутся и над тобой. И пусть будет кому спросить траву о тебе.
1973
Из грузинской тетради
Ты сердца обрывать научилась у сборщиц гранат. Я моргнуть не успел — не заметил, как сердца лишился, Я умел говорить о любви, а теперь разучился. От разлуки слова что кофейные зерна горчат. Ты мне снишься уже сквозь лебяжьи московские снеги у подножия Джвари сидишь со звездой в волосах, ты не слышишь меня — у тебя мое сердце в руках, ты смеешься и сердцем раскалываешь орехи…
1978
"Что
ты плачешь у Петровских ворот"…
— Что ты плачешь у Петровских ворот? — Мой возлюбленный скоро умрет. — А с чего ты взяла, что умрет? — Напророчил таксист-идиот. Ночью ехала я от него, поцелуями обожжена, от возлюбленного моего — я счастливей была, чем жена. Он отвез меня, денег не взял, он скривил мефистофельский рот: — Я счастливых, как ты, не видал, но любовник твой скоро умрет… Через год возле тех же ворот тормознет тот же клетчатый черт: — Что, красавица, прав ли я был? — Лучше б умер, чем разлюбил…
1979
Пьеса
Приезжал полухмельной, плакал до рассвета: «Нету света за душой, понимаешь, нету! Ты не думай — я не трус, у ее портрета похмелюсь и застрелюсь, только света нету… Словно лампочка в душе яркая светилась, да в другой патрон уже, глядь, перевинтилась…» Что же тот, кому везло, ходит словно нищий? Говорит: «Я жил светло, а теперь — темнища…» Чудеса вы, чудеса, гаревое дело. …Вскинет женщина глаза: — Я перегорела…
1978
Художник из Антверпена
Б. Жутовскому
Люблю тебя, Питер Мужицкий! Кто жизни и смерти ужимки так выразил на холсте? Сограждане жили по Босху, но кисть понимал он как посох - с ней посуху и по воде. Мужицкий? — зато не дворцовый, не купленный, не фарцованый. Той кличкой народ наградил за то, что во дни непогоды немодное платье Свободы он моды превыше ценил! Антверпен в далекие лета был явно достоин мольберта, он жил и не прятал лица. Бузили аркебузиры, тузили купца, ворожили посредством воды и кольца. Возможно ли это на скрипке — наряды, гримасы, улыбки, колдунья в объятьях костра? Сыграйте, над Шельдой балдея, как головы лицедеев раскачивались на шестах! Как правильно вы полагали, в Антверпене, как в балагане, имбирем пропахла парча, но меж ветчины и овчины был, к счастью, всегда отличимый художник от палача. Так здравствуй, отверстый Антверпен, в своем непотребном отрепье, в камзоле с узорным шитьем! Коллеги мои и калеки, мы — эхо о человеке, зачем — позабыли — живем. Кто выдумал кисти и краски, сей дьявольский способ огласки того, что внутри и вовне?! Антверпен — отпетый натурщик с Безумною Гретой, бредущей с ножом в мастерскую ко мне. Когда избивают младенцев, ко лбу приложить полотенце — навряд ли поможет. Одни есть способ не помешаться: на кисть и перо опираться да углем угрюмо водить. Так здравствуй, подобье балета, где в кордебалете скелетов Смерть хвастает бусами слез! Жизнь — не Вавилонская башня, а вороненая пашня, и вспашет ее только гез! Мы — гезы? Да здравствуют гезы! Звени, колокольная бронза, я чашу свою осушу. Я слезы свои утираю, я краски свои растираю, я геза сквозь слезы пишу…
1974
Классические розы
…как хороши, как свежи будут розы…
И. Северянин
Крик розы срезанной — «Похитили! Похитили!». И пес вступается за розу, разъярен. Ах, ангелы — заступники, хранители! Через забор! Прыжок — и я спасен! В шестнадцать лет я был влюблен трагически. Слов не было. Мне не хотелось жить. Я думал — можно розою классической все, что в душе творится, объяснить. Из всей сухой провинциальной прозы тогда меня тревожило одно — как хороши, как свежи будут розы, заброшенные мной в твое окно. Но нету сострадания страдальцу. Забылся голос твой и цвет волос, но до сих пор не позабыли пальцы тех роковых, классических заноз. К чертям высокий слог! Я мог бы снова через забор, за розой, на рожон! Но я теперь все чувства прячу в Слово. Вы замужем. Розарий разорен.
