Сердце воина
Шрифт:
— Какой милый. Как там Алекса хотела его назвать?
— Григолекс.
— Хорошо. Пока его не заберём отсюда, и речи не может быть о том, чтобы вернуться в Малаган.
— Ты в себе? Представь. Неделя здесь и два месяца там. Это сводит к нулю шансы увидеть её живой.
— Если я правильно понял характер твоего друга, то он её не убьёт, по крайней мере, не сразу. На этом нужно сыграть. Надо подумать как. Да и вообще, нужен план, с голыми руками, на одном энтузиазме даже нечего туда соваться. А нам теперь надо сберечь то, что подарила моя дочь. И в первую очередь нужно думать о ребёнке.
Внутри всё бурлило от несогласия. Еле себя сдерживал, чтобы не броситься в путь. И не понимал, как Арсан может себя так вести. Он будто и не отец, так холодно рассуждает о дочери, словно ему безразлична её жизнь.
Глава 49.
Алекса
Я пришла в себя и, ещё не открыв глаза, почувствовала сильную слабость во всём теле, меня будто переехал поезд на полной скорости. Показалось, я очень долго спала. Открыла глаза и вместо ожидаемого ослепительного белого цвета и света увидела тёмный нависающий потолок. Мгновенно сердцебиение усилилось, а паника затмила весь здравый смысл. Первое, что сделала, потрогала свой живот. Его не было. Может, это жуткий кошмар после анестезии, из которой я ещё не выбралась? Схватила первый попавшийся предмет, который лежал рядом на столе, это оказалась увесистая длинная палка, и со всей силы ударила им по своей ноге. Женщина, которая, оказывается, сидела всё это время рядом, гневно выхватила жердь и заругалась на неизвестном мне языке. К ноющей боли по всему телу добавилась глухая боль в ноге. В следующий миг все самые мои страшные подозрения подтвердились. Я закричала истошным криком. Всё больше просыпалась и осознавала своё положение. Ощущала, как ломило всё тело, пошевелиться толком не могла. Мои руки забрались под одеяло и несмело принялись ощупывать живот: о беременности напоминал только лишь рубец в форме полумесяца. Я откинула покрывало и принялась себя рассматривать. В глаза сразу бросилась сильная худоба, шов уже хорошо зажил. Хоть он и был ярко-красным, появился не вчера и не позавчера. А когда? Я вообще ничего не помнила после того момента, как заснула в вертолёте. Бросило в жар. Сколько времени прошло? Хотелось вскочить и бежать, но я была абсолютно бессильна. И единственное, на что меня хватило, это вцепиться в руку женщины, сидящей рядом, и трясти её в надежде на то, что она мне даст ответы на мои вопросы.
— Где мой ребёнок? Он жив? Что со мной?
Мой голос был слаб, и в то время, как думала, что кричу, я еле шептала. Она сидела с равнодушным брезгливым видом и даже не собиралась вникнуть в мою проблему, только лишь грубо оттолкнула и отсела подальше.
Сил оставалось мало, и очень скоро пришлось успокоиться. В душе были паника и жуткий страх, пронизывающий насквозь. Я хорошо запомнила это чувство, ещё когда в первый раз оказалась здесь. Это холодная безнадёжность, будто, попав сюда, вернуться уже невозможно. Так и было. В голове пульсировала только одна мысль: где мой ребёнок? Последние восемь месяцев он находился со мной, мы делили всё на двоих, а теперь чувствовала, что из меня вырвали кусок. Мне наплевать, что я еле живая, готова ползти куда угодно, чтобы хоть увидеть его одним глазком. Что от меня хотят? Для чего я им? Точно не смерти, иначе меня уже давно не было бы в живых. И это не самый плохой вариант.
Я была заключена в эти четыре стены. Пленница. Никого, кроме сиделки, которая не обмолвилась со мной и словом, только грубые ругательства. Я не раз, набравшись сил, всё же решалась сбежать, но, сделав пару шагов, падала, и ей приходилось меня тащить обратно. Чувствовала, она ненавидела меня каждой клеточкой. Очень медленно я шла на поправку, мой организм протестовал и отказывался жить непонятно для чего. Спала, сколько могла, потому что как только приходила в себя, мысли о ребёнке, отце, Григориане вводили в полное уныние. От этого можно было сойти с ума. Всё заканчивалось молчаливой истерикой, хотелось рвать на себе волосы от беспомощности. Понимала, что только сама всему виной. Поступила бы по-другому, если знала, к чему это приведёт? Скорее всего, нет. Я совершила ужасную ошибку, которая стоила всем моим близким жизни. Как можно жить после такого?
Адамаск
Я ждал слишком долго и уже забыл о непутёвом друге. И тут вдруг весточка от наблюдателя. Беглянка засветилась,
Григориан не подвёл и сразу же примчался за ней. Хотя нет, не сразу, пару дней он всё же думал. Но, видно, ничего лучшего ему в голову так и не пришло. С мозгами у него всегда было плохо.
Интересно, на что он надеялся? На чудо? Как всегда, следовал своим инстинктам. У меня для него сюрприз. И очень надеюсь, что дама его сердца выживет, иначе веселье не состоится.
Давно затянувшаяся рана вновь закровила. Это было так давно, кажется, целую вечность, в прошлой жизни. Прошло восемь лет, а может, и больше. Невольно окинув себя взглядом в зеркале, вижу: я постарел. Но Григориан абсолютно такой же. Как удавалось этому безродному всегда быть впереди? У меня есть всё, у него — ничего, но так получается, он имеет то, чем мне не дано обладать. Он всегда был свободен от обязательств, теперь моложе и, кажется, познал любовь. А у меня есть всё, но мне не вернуть своих лет, и я никогда не буду свободен, за моими плечами слишком много всего стоит. А любовь? Любую привязанность считаю слабостью, которая неумолимо ведёт к разочарованию рано или поздно. Так что это, конечно, не объект моей зависти.
И вновь вихрем понеслись эти неприятные воспоминания. Наверное, в жизни ничего ужаснее не испытывал. Долго не мог поверить своим догадкам. Когда прекратились жизни моих воинов, которых отправил, всё стало на свои места. Хотел сразу послать чуть ли не армию сгоряча и не оставить даже пустого места. Но отец меня вовремя остановил, за что ему благодарен.
— Это не проблема первой важности. Сейчас нужно удержать трон. А погоня за предателями потерпит. Им никуда не деться! Рано или поздно они совершат ошибку. А пока пусть смертники насладятся жизнью перед казнью.
Он был прав, вряд ли в тот момент я помелочился. Всегда обстоятельно подхожу к решению вопросов. А проблему бы свою не решил. И мог бы остаться в итоге ни с чем.
Надеюсь, этот год Григориан прожил счастливо и не пожалел раньше времени о своём поступке. А то будет даже как — то обидно, если он сам признает свою ошибку.
Пока паршивец отдыхал, мне пришлось провести жесткие репрессии с казнями представителей комитета и всё перекроить по-новому. На это ушло немало времени. Было много невинных смертей и негуманных решений, хотя, видит создатель, я хотел всё решить по-другому, но не получилось… Ни много ни мало — года четыре ушло, чтобы урегулировать все вопросы и заставить себя воспринимать серьёзно. Делиться тем, что имею, я ни с кем не собирался. И теперь безапелляционно всё, чем владел, должно было переходить к моим наследникам, без всяких подтверждений и маразматических ритуалов. Проделанной работой доволен. Наследников уже предостаточно. Я не стал мелочиться и обеспечил стопроцентное продолжение своего рода на случай неожиданных гибелей.
Глава 50. Ритуал
Адамаск
Пошёл уже второй месяц, и теперь я сомневался, что Григориан дотянет до кульминации. Однако облегчать его страдания я не собирался. Зачем же сбавлять обороты?
Вошёл в комнату пленницы. Она тихо сидела на стуле. В ней не было жизни, и выглядела так себе. Но ничего, пойдёт, жених тоже не в форме, они друг друга стоят. Увидев меня, она сразу узнала и встала, направившись в мою сторону.
Молчала, но будто что-то её мучило и она хотела спросить. Глаза пытались поймать мой взгляд и, возможно, в нём разглядеть мои намерения.
Да, Алекса уже не та. Помню, как был поражён её необычной красотой в первый раз. Сейчас это тень. Но ждать, пока она опять расцветёт, времени нет.
— Я могу задать вопрос?
Не найдя никакой поддержки в моих глазах, всё же осмелилась и спросила она.
— Задавай.
— Мой ребёнок… Он жив?
— Какой ребёнок?
— Я была беременна, когда меня схватили?