Сердце пяти миров
Шрифт:
Перед ним стояла мать, сжимая в руках нож, с которого стекали на пол темные капли, и глаза ее были пусты, как безлунная ночь.
— Мэрран! — Он с трудом, шатаясь от слабости, поднялся и подошел к ней, не веря своим глазам. На ее лицо было страшно смотреть, и он обхватил его руками, исцеляя синяки и раны, исцеляя жуткие следы от ударов, сломавших ей нос. — Родная, что случилось, что он сделал?
Но она упала ему на руки и заплакала горючими слезами, не в силах вымолвить и слова. Он гладил ее узкие плечи и темноволосую голову, прижимая к своему дурно
— Я убила его. — И ему показалось, что земля под ним дрогнула. — Он поклялся, что не выпустит тебя. Он запретил мне приближаться к амбару, мне, твоей матери, запретил смотреть, как страдает мое дитя. Он избил меня, когда поймал у амбара с едой и водой для тебя, и я выхватила у него нож и ударила его в грудь, и он умер. Я убила его. Я убила, убила…
Олдин обнял ее, и она заплакала еще сильнее.
Мать так и не оправилась от содеянного. Ее сердце умерло. Ее жизнь кончилась вместе с жизнью Рифида, и иногда Олдин спрашивал себя, не лучше ли было ему умереть, не лучше ли было ей позволить ему умереть.
Они выходили козленка, и с тех пор он не отходил от Олдина ни на шаг. И когда пришла война, и деревенские, собрав свой нехитрый скарб, потянулись длинной цепью прочь от берега, козленок — а тогда уже взрослый козел — бодался и кричал отчаянным криком, не желая отпускать его от себя, и матери пришлось крепко связать ему ноги и накрыть голову мешком, чтобы суметь погрузить на телегу.
— Ты вернешься ко мне, мой сын, — сказала она Олдину, твердо зная, что он не вернется.
— Я вернусь, мэрран, — сказал он, глядя в сторону восхода, туда, где над брошенными полями золотое колесо солнца неуклонно катилось вниз.
Его сила целителя ушла вместе с магией, когда ее забрала Инифри. Велавир, человек, который стал его господином, а затем и любовником, научил его сражаться, используя не силу, а быстроту, и после того, как Олдин однажды в битве убил четверых воинов четырьмя ударами меча, его, постельного юношу великого воина, стали уважать и бояться в войске, которое стало его домом.
— Я никогда не видел никого быстрее тебя, — сказал Вел ему однажды, когда они лежали в палатке, отходя ко сну и слушали доносящиеся снаружи голоса воинов. — Тебе даже не нужна сила, чтобы сражаться, ты успеешь ударить и скрыться от удара, пока противник поймет, что ранен. Ты так силен, словно сама Инифри наделила тебя этой силой, отняв у тебя воинскую стать.
Он повернулся к нему, заглянул в лицо, словно пытаясь отыскать на нем что-то, ведомое ему одному.
— Твои глаза и лицо — это глаза и лицо фрейле, но сам ты как будто совсем нездешний, как будто чужой… Юноша с фиолетовыми глазами, который даже не понимает, насколько сильную власть он надо мной имеет.
Олдин смотрел в лицо воина, говорящего ему о любви, и думал о том, что никогда и никому не позволит завладеть своим сердцем и обрести над ним власть.
В день, когда магия вернулась и смерть снова стала для него запретной, он покинул закатное
С Велавиром он даже не попрощался.
***
Светлое сияние погасло, и мальчик, уходящий от Шерберы все дальше по дороге, ведущей на закат, исчез. Все вернулось на свои места: пустыня, деревня, рука Олдина, прижимающая ее руку к блестящей холодной лепешке, запах ночи и ветер, ласкающий лицо.
Она убрала руку, и он помог ей подняться и поддержал, когда она пошатнулась. Сколько же времени прошло, пока длился этот странный, навеянный магией мираж? Ночь или сотня Жизней, а может, всего лишь миг?
— Теперь ты знаешь все, Шербера, — сказал он ей, убирая лепешку в складки одежды, и в голосе его не было не слезинки, хотя лицо было мокрым от слез. — Теперь ты видела мою жизнь и мою мэрран, которую я покинул, и знаешь, кем я был до того, как пришел сюда. Теперь ты знаешь то же, что знает фрейле, который принял меня в это войско и дал мне акрай. Теперь ты знаешь.
И ей хотелось сказать ему что-то ласковое, как-то утешить его, но она уже давно не умела утешать. Ей хотелось сказать ему, что она чувствует его боль и понимает ее, но почему-то слова не шли с языка, не сейчас, когда он снова был так спокоен и звеняще-невозмутим.
— Ты много потерял, Олдин, но ты выполнял заветы Инифри, и однажды она наградит тебя за это, — сказала она в ответ единственные слова, которые знала. — Твои страдания были не зря. Твое сердце умерло…
Шербера ждала, что он завершит ритуальную фразу, но Олдин только смотрел на нее и ничего не говорил. Словно он ждал от нее сочувствия или слез, но неожиданно она заговорила словами богини, заговорила так, будто она сама была богиней, глядевшей с небес на людские страдания, но не сочувствующей им.
— Заветы Инифри? — повторил он, и голос его звучал так странно, словно он произносил это имя в первый в своей жизни раз. — А следуешь ли ты этим заветам, Шербера?
Она на мгновение отвернулась от его испытующего взгляда, позволив ветру взметнуть пламя своих волос и мыслей, но заговорила сначала не о том.
— Моя мать оставила меня в городе фрейле, когда я родилась. Она ушла за мужчиной, которого любила и которому отдала свое сердце. — Шербера посмотрела на него, сердце ее сжалось. — Я тоже не хотела любить, Олдин. Я тоже не хотела отдавать свое сердце… но Инифри решает за нас, и нам остается только смириться и принять все, как есть. Следовать ее заветам и помнить о наказании, которое нас ждет, если мы их не исполним.
— Ждет? — И снова она была удивлена горечью, прозвучавшей в его словах. — Тебя бросила мать, ты стала постельной девкой, сосудом, который не может распоряжаться магией, которую хранит, ты каждый день ходила по краю смерти с веревкой на шее — и это, по-твоему, еще не наказание? Какого еще наказания ты ждешь, Шербера? Что для тебя страшнее всего того, что ты уже вынесла и пережила?
— Смерть того, кого я люблю, — сказала она просто, и его глаза погасли, словно пламя задутой ветром свечи.