Сердце пяти миров

Андреевич София

Ей было некуда возвращаться.

В палатке Фир снял воинскую одежду и остался в одних сараби — легких штанах, сужающихся у щиколоток, достаточно теплых, чтобы не мерзнуть ночью в пустыне, но дающих телу отдых. Шербера не могла удержаться от разглядывания, пока он разжигал стоящие в углах факелы, не могла не сравнивать его с теми, кто владел ей раньше. В свете факелов гладкая, теплого оттенка кожа кароса каросе казалась светящейся изнутри. Волосы цвета ночи, с которых он снял повязку, спускались по его спине до лопаток густой волной, а руки,

хоть и не были такими огромными, как у Прэйира, казались буквально налитыми силой.

Она подумала о том, что если он схватит ее, ей не убежать.

Она подумала о том, что если он прижмет ее к полу и прикажет не двигаться, ей придется это сделать.

Она подумала…

— Платье подходит тебе, акрай, — сказал Фир, оборачиваясь, и Шербера искренне поблагодарила. — Вот только скажи, из какого же ты народа? Я видел похожих на тебя только в Северном крае, неужели ты пришла сюда оттуда?

— Моя мать пришла оттуда, воин, — сказала она, но он махнул рукой.

— Называй меня по имени. Меня зовут Фир. Повтори.

— Фир, — послушно сказала она. — Моя мать пришла оттуда.

Фир приблизился и остановился в паре шагов от нее, пристально разглядывая. Его лицо, правильное, даже слишком правильное для воина, который не был благородным, оказалось слишком близко, и она едва сдержала желание отодвинуться, зная, что это будет оскорбительно.

Фир ни словом, ни делом не оскорбил ее. Она не должна вспоминать о тех, кто это делал, когда смотрит на него.

Но это было так трудно. Только Олдин не казался ей угрожающе большим и сильным, потому что выглядел, как мальчишка. Только его прикосновения она восприняла спокойно… и даже больше, они ей понравились, хоть и были всего лишь прикосновениями целителя к той, которой нужна была помощь. Фир был слишком мужчина и слишком воин, и она не могла не думать о том, что если он прикажет — ей придется ему покориться так же, как она покорялась другим.

— Ты совсем молода, акрай, — сказал он. — Ты знаешь, сколько мне Жизней?

— Ты был мужчиной, когда я была девочкой, Фир, — сказала она.

— И я знал времена, когда акраяр было гораздо больше, чем сейчас, — кивнул он. — Теперь вас все меньше и меньше: с каждой битвой, с каждой Жизнью, и о новых я не слышал.

— Говорят, война закончится, когда умрет последняя из нас, — сказала она, и в его взгляде мелькнуло что-то непонятное, когда он спросил:

— Ты веришь в это?

— На все воля Инифри, — сказала Шербера, и Фир повторил, задумчиво и медленно, но словно не осознавая смысла произносимых им слов:

— Да, на все ее воля.

Он протянул руку и коснулся пряди ее волос — пламя в свете другого пламени, — и пропустил через пальцы, не отводя от них взгляда. Шерберу вдруг охватила дрожь, когда она представила, как эти пальцы смыкаются на волосах, а потом тянут за них, и она падает на колени, а потом и лицом на пол, когда Сайам приказывает ей лежать и не шевелиться. Боль внизу живота была почти реальной, и когда Фир

поднял руку, чтобы коснуться ее снова, она втянула носом воздух и отстранилась.

— Не… — Шербера замерла от собственного безрассудства и тут же начала просить прощения, но Фир уже отпустил ее и сделал ей знак замолчать.

— Как они могли делать с тобой такое, Шербера? — спросил он, и она едва поняла, что он сказал, так сильно были исковерканы сдерживаемой яростью слова.

Он не ждал ответа.

— После того, как мы свяжемся, я дам клятву Инифри не прикасаться к тебе без твоего на то желания, — сказал он, отходя от нее, и она вскинула голову, не веря своим ушам. — Ты должна поверить мне, Шербера. Ты должна научиться не бояться меня, как не боятся своих спутников другие акраяр.

— Я не боюсь тебя, Фир, — сказала она стойко, но тут же отвела взор, когда он обернулся.

— Твой голос дрожит, а в глазах слезы. Я коснулся твоих волос, а ты была готова упасть к моим ногам и скулить, как собака, молить меня о пощаде. Как они могли делать такое с тобой, Шербера? — Его голос звенел, и она замерла от силы, которую ощутила в наполненном ароматами трав воздухе — силы кароса, для создания которого Фиру не нужна была чужая магия. — Как они могли делать такое с той, кто спасал их жизни?

— Мое сердце говорит мне простить мертвых, — сказала она тихо.

— Твои спутники предали нас, — сказал он еще тише. — Им нет прощения. Колесница Инифри уже раздавила их кости, а их плоть гниет в пустыне, потому что недостойна священного пламени.

Они молча смотрели друг на друга, и огонь факелов плясал на их лицах.

— Я не твои спутники, Шербера, — сказал Фир снова. — Помни об этом.

Он снова шагнул ближе, и она закрыла глаза, когда страх липкой паутиной окутал ее, мешая дышать.

***

Ему приходилось удерживаться изо всех сил, заталкивать обратно безумную ярость, рвущуюся наружу, зверя, требующего крови. Ему хотелось найти гниющие в пустыне тела предателей, еще вчера именовавших себя славными воинами, и выпотрошить их, и разбросать их внутренности по песку, а потом позвать пустынных собак и смотреть, не отводя глаз, на то, как они пожирают сожженную солнцем плоть.

Шербера боялась его. Она слышала его правдивые слова и верила им — Фир видел это по ее взгляду — но страх слишком глубоко и слишком крепко сидел в ней… а он не привык, чтобы женщины его боялись.

Проклятье Инифри. Это должен был быть фрейле, а не он. Это фрейле должен был связаться с ней первым, и так бы и было, если бы не южное войско, уже показавшееся из-за гор, и если бы не разведчик темволд, которого привели их воины… разведчик, который мог так много им сказать под пытками уже к утру.

Уже к утру сюда, к лагерю, придет южное войско, и все акраяр без спутников будут выставлены на общий отбор в качестве жеста мира и преданности. Если Шербера не свяжется до завтра хотя бы с одним из них, ее могут потребовать другие.