Сердце прощает

Косарев Георгий Иванович

– Помирать сильно боишься, вот тебя и изводит страх, - внушительно заметил Горбунов, сутуловатый красноармеец с черной родинкой чуть пониже правого глаза.

– Тоже мне герой!.. Ты-то не боишься смерти?
– сказал Цыганюк.

– Почему не боюсь? Я тоже хочу жить. Только от этой старушки, брат, все равно никуда не денешься!

– Будет каркать-то!
– Цыганюк суеверно сплюнул в сторону.
– Любишь ты болтать, Горбунов.

– Не болтать, а пофилософствовать малость действительно люблю.

– Неужель - философ?

– А что ж здесь такого. Родись

я, скажем, лет на десять позже, я бы, может, после этой войны еще немного поучился и стал бы Гегелем в квадрате.

– Кем, кем?

– Гегелем. Был такой небольшого росточка худосочный человек, а мыслитель гигантский. Он, брат, все мог объяснить и не как-нибудь, а научно, диалектически. И войну считал даже закономерной, правда, немецко-прусскую, захватническую.

Горбунов поправил лямки вещмешка и, повернувшись лицом к Цыганюку, спросил:

– Вот, кстати, ты читал историю Древнего Рима?

– Нет.

– А историю Византии?

– Что-то не помню.

– Наверно, и историю Киевской Руси не читал!
– сокрушенно произнес Горбунов.

– Пошел ты от меня к черту со своей историей!
– разозлился Цыганюк.

– Ну, нет, это, брат, совсем плохо, - стоял на своем Горбунов. Получается, вроде ты и на свете не жил. Почитай, советую. И будет тебе казаться, что ты перешагнул через целые столетия. Тогда и собственная жизнь будет тобой по-особому восприниматься.

– Эка куда хватил!
– хрипло рассмеялся кто-то из бойцов.

А Горбунов строгим тоном продолжал:

– Мир строго закономерен, говорил Гегель. Фейербах дополнил его: "Не только закономерен, но и материален". Вот и получается, что каждое явление в мире с точки зрения исторического процесса является определенной закономерностью.

– Ничего я из твоей философии не понял, - пробурчал Цыганюк.
– И вообще, Горбунов, брешешь ты все, сочиняешь, непонятно для чего.

– Да ты, видать, и вправду даже историей никогда не интересовался, с удивлением сказал Горбунов.

– Нам не до истории. У батьки было пятнадцать десятин земли, так ее требовалось обрабатывать. А забрось землю - она и зачахнет, как дитя без присмотра. Это до тебя доходит?

– Уткнулся, значит, носом в землю...
– сказал Горбунов.

– А ты, философ, поосторожнее насчет земли. Хлеб-то на чем растет, знаешь?
– с сердцем отпарировал Цыганюк.

– Земля, конечно, землей, но без политики, без истории тоже нельзя. По законам философии материя вечна, но каждое отдельное явление имеет причину, начало и конец... Я к чему все это? Надо же представить себе, чем кончится эта заваруха? Когда? Что будет дальше?
– Горбунов обернулся к Цыганюку лицом.
– Вот Гитлер сейчас свирепствует, а надолго ли он завелся, а? Я тебя спрашиваю?..

– Да откуда же я знаю?
– подавленный напором "философа" уже помягче ответил Цыганюк.

– А это очень важно понять. Тогда и воевать будет не так страшно и умереть, коль придется, тоже, - заключил Горбунов.

– Воевать - пожалуйста, умирать - не обязательно, - подвел черту и Цыганюк.

– Конечно, не обязательно, - вступил в разговор Игнат.
–

Жулик, который лезет в чужой дом, и сам рискует головой. Так вот свернуть ему надо шею, фашисту, я имею в виду, чтобы не зарился на чужое добро... А свою голову по возможности не подставлять, я так понимаю.

– Это правильно, - подхватил Косолапый.

– Все одно, не хочу умирать, - вновь кисло произнес Цыганюк.

– Да ты, видно, думаешь, все мы так и рвемся туда?
– Горбунов указал рукой на землю.

– У каждого своя судьба, - сказал Цыганюк.

– Судьба?
– возразил Горбунов.
– Когда я родился, разве мой отец или мать могли подумать, что моя судьба будет в какой-то степени зависеть от сумасшедшего Гитлера? Да и он-то, Гитлер, был тогда вроде безумного бродяги. Кто о нем тогда что-либо знал? А вот вскочил, как гнойный нарыв на теле немецкого народа, ну и дает о себе знать. И при чем же тут твоя или моя судьба?.. Вот если говорить насчет долга перед Родиной, так это другое дело. Когда чужеземные захватчики хотят уничтожить Родину, наших близких, меня и тебя, то здесь мы обязаны постоять и за свою страну, и за себя, а если потребуется - не поступиться и своей жизнью.

Боец Косолапый вдруг с воодушевлением закивал головой.

– Правильно!
– сказал он.
– Это очень правильно, я согласен.

– А я ничего не знаю, - промямлил Цыганюк.

– И опять ничего не знаешь, а вернее, не хочешь знать, - сказал Горбунов и отошел от него.

Растянувшись по лесу, взвод шел гусиной цепочкой. Младший лейтенант Лавров, следуя во главе отряда, часто поглядывал на компас, останавливался, прислушивался. Рассвет все больше пробивался в чащу. Война, казалось, отступила далеко назад.

В четыре часа утра вновь загрохотала артиллерийская канонада. Послышались частые разрывы снарядов и мин. Лавров догадался, что немец бьет по оставленным ими пустым траншеям, и усмехнулся. Неожиданно слева по направлению движения взвода раздался знакомый натужный рев немецких танковых моторов. Лавров дал команду остановиться.

– Где же полк, товарищ командир? Идем больше двух часов, - сказал кто-то.

Лавров поднес раскрытый планшет близко к глазам, с трудом различил пунктирную стрелку на карте, потом внимательно посмотрел по сторонам, глянул на компас.

– Полк должен быть где-то близко. Если даже, допустим, отход продолжался около трех часов, - мы вот-вот должны выйти к своим позициям... Осталось километра полтора-два до границы этого лесного массива, потом будет поле, а за ним - наши.

– А немцы не упредят нас?
– вроде рокочут их танки да и пушки бьют в той стороне, куда идем.

– Поживем - увидим... Шагом марш!
– скомандовал Лавров.

Через полчаса взвод вышел на северо-восточную опушку леса. Уже совсем рассвело. Накрапывал мелкий дождик. Гул танковых моторов и грохот артиллерийского огня здесь слышался еще отчетливее. Из-за туманной мороси невозможно было разглядеть, что творилось на другом конце вытоптанного, пересеченного неглубокими овражками поля, но то, что совсем где-то близко завязывался большой бой, было несомненно.