Сердце Малого Льва
Шрифт:
выкрашен в яркие красно-желто-зеленые цвета. Рурги вообще любили всякую пестрость. По
краям вздымались четыре резные башенки, одна уже дымилась, а в середине вздымался один
большой, граненый купол, похожий на шатер.
Норки вместе с Паей поднялась по широкой лестнице с резным навесом и вошла внутрь.
– Вот и всё, - подумала она, - вот и кончилась эта война. Мы во дворце, враг уничтожен,
все теперь наше... а Лафреда нет в живых.
У нее не было никакого
когда она просто жила в своей дуплине в лесу, охотилась, танцевала у костра с подругами,
укрывалась от вечернего Увувса, встречалась с Лафредом в пещере и подолгу разговаривала с
ним. Никакие богатства рургов не могли ей этого заменить.
В огромном, хорошо протопленном зале было тоже полно народу, в основном, командного
состава.
– Ты уже здесь?
– подошел к ней Улпард.
Его черные глаза горели, ноздри широко раздувались от возбуждения. Он был в шлеме, но
не в золотом, а в медном.
– 274 -
– Это какой-то кошмарный сон, Ул, - призналась Норки.
– Каков шаман, а?!
– довольно рассмеялся он, - нам бы сразу его жезлы!
Настроение у них явно было разное. Он ликовал, а ей хотелось плакать.
– Где царь?
– спросила она, - тоже застыл?
– О, нет!
– грозно покачал головой Улпард, - царя я самолично зажарю на костре! Будет
знать, как присылать мне голову Лафреда!
– Может, не надо никого жарить? Хватит уже?
– Хватит?! Ну, уж нет, моя милая, всё только начинается!
Воины на площади кричали его имя и призывали, чтоб он вышел на балкон. Это его
вдохновляло.
– Пойдем со мной, Норки! Ты же моя жена. Я хочу, чтобы все это видели!
– Я еще не твоя жена, - напомнила она.
– Я царь Аркемера и Плобла, - сказал он, - чего же еще тебе не хватает?
Норки смотрела на него в полной тоске. Он был хорош, лучше его всё равно никого бы не
нашлось... но у нее не было никаких сил на любовь.
– Шлем у тебя не золотой, - вздохнула она.
– Шлем?!
– Я устала, Улпард. И нога болит. Извини, я лучше прилягу где-нибудь.
Больше они не виделись до самого вечера.
Ей не впервой было занимать чужую спальню в чужом дворце. Уже не один город полыхал
за ее окнами. Изящный сказочный Хаах тоже горел. Это дорвались до него пьяные победители.
На столе с медным зеркалом стояли изящные шкатулочки с бусами, баночки с
притираниями, флакончики с благовониями. Всего этого Норки не понимала и не любила. Она
любила свое чистое лицо после ледяной воды, штаны, сапоги и тугой ремень на талии. Она
сидела, рассматривая узоры на шкатулке, а хозяйка всего этого
красотки, наверняка досталась какому-нибудь пьяному командиру или уже его солдатам. Такова
была жестокая реальность войны.
На пир пришлось пойти. Веселились всю ночь до утра. Улпард обнимал ее как свою жену,
и она уже ничего не могла ему возразить. Он выполнил все ее условия.
– За прекрасную Норки!
– провозгласил он очередной тост, - за мою царицу!
Царицей она себя не чувствовала. Она была совершенно лишней на этом пиру, в этом
городе и в этой стране. Ей хотелось назад в лес, к огромным своим деревьям, к каменным
пещерам, к могучим ветрам и к свободе.
– Так что?
– спросил он потом громким шепотом, - я приду к тебе сегодня?
– Как ты можешь!
– возмутилась Норки, - все знают, что у меня траур по брату!
– Так и знал, - усмехнулся он, - до чего же ты строга, моя синеокая охотница!
– Сейчас я могу только рыдать и ненавидеть, - сказала она, - откуда мне взять силы на
любовь?
– Что ж, я терпелив, - и на этот раз согласился Улпард, - но не думай, что мое терпение
бесконечно.
Доронг сидел рядом и все, конечно, слышал.
– Что ты в ней нашел? Она худа как хворостина!
– проревел он своим пьяным басом.
– Заткнись!
– повернулся к нему Улпард, он тоже был порядком пьян, - или ты видел где-
нибудь женщину, красивее, чем наша синеокая Норки?
– Другие еще хуже, - согласился Доронг, - то тощие, то толстые, то мягкие, то жесткие... и
все круглые дуры.
– Пора тебя женить на Пае, - усмехнулась Норки, - а то ты больно капризный!
– Ты тоже дура, - объявил он.
Выпив еще, Доронг поднялся, пролез под столом и пустился в пляс вместе с остальными.
От жары он сорвал рубаху, вылил на себя бочонок вина, а потом начал грузно прыгать и
размахивать руками как в охотничьем танце. На мокром, красном от вина теле перекатывались
мускулы. Норки почему-то вспомнилось, как он вытирал окровавленный нож о занавеску. Нож,
которым он зарезал хрупкого юношу с голубыми глазами, так отчаянно защищавшего свои
деревянные таблички.
– 275 -
Эта сцена не выходила у нее из головы. Она даже рассказала об этом Лафреду.
– В Плобле всё горит, - ответил он тогда, - даже их письменность. Эта культура
недолговечна.
– Не у них всё горит, - возразила ему Норки, - а это мы всё сжигаем!
– Нам назад пути нет, - сказал брат жестко.
И прошел свой путь до конца. Но она была уверена, что он бы ни за что не прирезал того