Сердце королевы
Шрифт:
– Ладно, – согласилась она. – Только давай сначала проведаем Тедди.
Она оттолкнулась от стены и двинулась за Сафом в комнату, едва переставляя отяжелевшие ноги и пытаясь не зевать. День обещал быть длинным.
Они брели по улицам к замку, и Биттерблу радовалась, что Саф, похоже, не настроен беседовать. В утреннем свете ей бросилось в глаза, какое ясное у него лицо, как пружинисто движутся руки на широких, крепких плечах. «Он, наверное, за одну ночь высыпается лучше, чем я за неделю, – угрюмо подумала Биттерблу. – Наверное, возвращается домой после ночных похождений и
Вдруг Саф принялся яростно тереть голову, так что волосы встали дыбом, будто перья вспугнутой речной птицы. Потом он пробормотал себе под нос что-то печально-сердитое. Ее досада рассеялась. Вспомнилось: когда они зашли к Тедди, он выглядел едва лучше мертвеца – лицо было как маска, губы посинели. У рта Мадлен засела мрачная складка.
– Саф, – окликнула Биттерблу, останавливая его. – Прошу, отдохни сегодня, сколько сумеешь. Если хочешь быть полезным Тедди, нужно и себя поберечь.
Он улыбнулся уголком рта.
– У меня не особенно большой опыт общения с матерями, Искра, но это прозвучало очень по-матерински.
При свете дня пурпур в одном его глазу приобретал мягкий красноватый отлив. Цвет другого был столь же нежным и глубоким, но – пурпурно-синим.
Дядя как-то подарил ей ожерелье с камнем такого сине-фиолетового оттенка. При свете дня или в отблесках пламени он сиял, играя и переливаясь, словно живой. Этот камень звался лионидским сапфиром.
– Тебе дали имя, когда цвет глаз уже устоялся, – сказала она, – и придумали его лионидцы.
– Да, – ответил он просто. – У меня, конечно, есть и монсийское имя, данное настоящей семьей при рождении. Но Сапфир – имя, к которому я привык.
Его глаза слишком красивы, подумала она, да еще веснушки и невинный вид – слишком хороши для человека, которому она не доверила бы ничего, что надеялась еще хоть раз увидеть. Он совсем не подходил этим глазам.
– Саф, в чем твой Дар?
Он ухмыльнулся:
– Тебе понадобилась добрая неделя, чтобы набраться смелости и спросить, Искра.
– Я терпелива.
– Не говоря уже о том, что веришь только тому, о чем догадалась сама.
Она фыркнула:
– Когда имеешь дело с тобой, только так и можно.
– Я не знаю, в чем мой Дар.
На это заявление она ответила скептическим взглядом:
– Что ты имеешь в виду?
– Только то, что сказал. Я не знаю.
– Вранье. Разве Дар обнаруживается не в раннем детстве?
Он пожал плечами.
– Что бы это ни было за умение, похоже, оно мне еще ни разу не пригодилось. Может, ну, не знаю, я могу съесть торт размером с бочку – и мне не станет плохо… хотя нет, это не оно. Такое я как-то пробовал. Уж поверь, – добавил он, закатив глаза и вяло, обреченно махнув рукой, – я все перепробовал.
– Что ж, – подытожила Биттерблу. – По крайней мере, теперь мне ясно, что это не Дар убедительно врать, потому что я тебе не верю.
– Я не вру, Искра, – сказал Саф.
Судя по голосу, он не особенно оскорбился.
Биттерблу, погрузившись в молчание, двинулась дальше. Ей еще не приходилось видеть восточный город в солнечном свете. Тут грязный каменный фасад цветочной лавки опасно кренился в сторону, подпертый деревянными балками и кое-где неуклюже замазанный ослепительно-белым.
К чему хлопотать и красить ставни – или дом, или что угодно еще, – не починив их сперва как следует?
Когда Биттерблу предъявила кольцо лионидскому стражу у ворот и вошла в замок, уже совсем рассвело. Низко натянув капюшон, она снова показала кольцо и прошептала вчерашний ключ – «кленовый пирог» – стражам на пороге своих покоев, и они открыли массивные двери, склонив головы.
В передней Биттерблу огляделась. Дверь слева в дальнем конце коридора, ведущая в покои Хильды, была закрыта. Из гостиной, расположенной справа, не доносилось ни шороха. Повернув налево и войдя в спальню, она принялась стягивать плащ через голову. А когда ее глаза показались из-под ворота, подскочила на месте и едва не заорала, ибо на сундуке у стены обнаружился По. В ушах и на пальцах у него, как всегда, мерцало золото; он сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на нее невозмутимым оценивающим взглядом.
Глава шестая
– Брат, – сказала Биттерблу, взяв себя в руки, – неужели так сложно попросить аудиенции, как делают нормальные гости?
По приподнял бровь:
– В тот самый миг, как приехал ночью, я понял, что ты где-то, где тебя быть не должно. С наступлением утра положение дел не изменилось. Скажи, пожалуйста, в какой момент мне надо было поднять с постели писарей и потребовать, чтобы обо мне объявили?
– Ладно, но прокрадываться ко мне в спальню у тебя нет никакого права.
– Я не прокрадывался. Меня пустила Хильда. Я сказал ей, ты хочешь, чтобы я разбудил тебя и принес завтрак.
– Ты соврал, чтобы здесь очутиться, а это то же самое. – Тут Биттерблу краем глаза увидела поднос с завтраком, на котором громоздились пустые блюда и грязные столовые приборы. – Ты все съел! – воскликнула она возмущенно.
– Я проголодался, – как ни в чем не бывало сказал он, – пока сидел всю ночь в своих покоях, ждал и тревожился.
Долгое молчание струной натянулось между ними. Все сказанное Биттерблу до этого говорилось, чтобы отвлечь брата, пока она разбиралась в своих чувствах. Разбиралась и выбрасывала их вон, желая встретить гостя пустым и безмятежным разумом, в котором он не сумеет прочесть ни одной мысли. Это у нее получалось неплохо. Даже с туманом в голове и дрожа от усталости, она отлично умела опустошать свой разум.
Теперь он, склонив голову набок, казалось, наблюдал за ней. Лишь шестеро в целом мире знали, что По ничего не видит, а его Дар кроется не в навыке рукопашного боя, как он всем говорит; он Одарен чем-то вроде способности читать мысли, которая позволяет ему чувствовать людей и материальный мир. За восемь лет, что прошли после травмы, лишившей его зрения, он отточил мастерство притворяться зрячим и частенько пользовался им даже с теми шестью людьми, которые знали правду. Эта ложь была необходима. Народ не любит тех, кто читает мысли, а короли используют их в собственных интересах. По всю жизнь скрывал свой Дар. Сейчас уже поздновато что-то менять.