Сердце дыбом

Виан Борис

Дорога повернула, речушка тоже. Постройки, тянувшиеся слева от дороги, скрыли от Жакмора запредельную излучину.

Еще пятьдесят метров — и вдали показалась церковь, а на красной речке — неподвижная лодка с опущенными веслами. За носовой частью, развернутой к Жакмору в три четверти, шевелилась чья-то неясная тень с размытыми контурами. Жакмор из любопытства подошел поближе.

Оказавшись на одном уровне с лодкой, он увидел какого-то человека, который цеплялся за борт, стараясь вылезти из воды. Жемчужные капли багряной воды поблескивая стекали по его одежде, оставляя

ее совершенно сухой. Над бортом показалась голова. Лодку раскачивало, бросало из стороны в сторону. Наконец появилось лицо, закинутая рука, нога — человек сделал последнее усилие, — тело перевалилось через борт и плюхнулось на дно лодки. Это был довольно пожилой мужчина с распаханно-морщинистым лицом и голубыми заоблачными глазами. Он был гладко выбрит, длинные седые волосы придавали ему благородный и вместе с тем простодушный вид, хотя очертания рта выдавали явную горечь. Жакмору так и не удалось определить, что мужчина сжимал в зубах.

— Что с вами? — крикнул психиатр.

Мужчина приподнялся и с трудом сел. Он разжал зубы, выловленный предмет выпал изо рта.

— Что вы говорите? — спросил он.

Мужчина согнулся над веслами; лодка направилась к берегу и вскоре причалила. Тут Жакмор отметил, что дно резко уходило вниз, эдакий вертикальный береговой срез.

— Вам помочь? — предложил Жакмор.

Сидящий в лодке мужчина был одет в какие-то бесформенные лохмотья из мешковины. Услышав вопрос, он удивленно посмотрел на Жакмора и спросил:

— Вы нездешний?

— Нет, — ответил Жакмор.

— Иначе вы бы со мной так не разговаривали, — сказал мужчина, обращаясь скорее к себе самому.

— Вы могли утонуть, — сказал Жакмор.

— Только не в этой воде, — возразил мужчина. — Она постоянно меняется; иногда даже дерево не держит, а бывает, камни остаются на поверхности. Тела же плывут и никогда не тонут.

— А что с вами стряслось? — спросил Жакмор. — Из лодки вывалились?

— Да нет, это моя работа, — ответил мужчина. — В воду бросают разную мертвечину для того, чтобы я ловил ее ртом. За это мне платят.

— Но ведь можно ловить и сетью, — подсказал Жакмор.

Его словно что-то встревожило; странное ощущение, как будто он разговаривал с инопланетянином. Состояние небезызвестное. Вот именно. Вот именно.

— Я должен ловить ртом, — сказал мужчина. — Мертвое или гнилое. Поэтому-то и бросают. Часто оставляют гнить, чтобы выбросить потом. А я должен хватать зубами. Чтобы давилось и растекалось во рту. Чтобы размазывалось по лицу.

— И много вам за это платят? — спросил Жакмор.

— Мне дают лодку, — ответил мужчина, — а платят стыдом и золотом.

При слове «стыд» Жакмор отпрянул и рассердился на себя за это невольное движение.

Мужчина заметил это и улыбнулся.

— У меня есть дом. Мне дают еду. Мне дают золото. Много золота. Но я не имею права его тратить. Никто мне ничего не продает. У меня есть дом и много золота, а я должен переваривать стыд всей деревни. Они мне платят за то, чтобы я мучился угрызениями совести вместо них. За все то зло и бесчинство, которое они совершают. За все их пороки. За преступления. За ярмарку стариков. За пытки

животных. За подмастерьев. И за помои.

Он на секунду замолк.

— Вряд ли все это может вас заинтересовать, — добавил он. — Вы же не собираетесь здесь остаться? Возникла долгая пауза.

— Собираюсь, — промолвил Жакмор. — Я здесь останусь.

— Тогда вы станете таким же, как и остальные. Точно так же будете жить с чистой совестью и сваливать на меня груз своего стыда. И будете давать мне золото. Но на него ничего мне не продадите.

— Как вас зовут? — спросил Жакмор.

— Слява, — ответил мужчина. — Они зовут меня Слява. По названию лодки. Своего имени у меня больше нет.

— Ну, мы еще увидимся, — сказал Жакмор.

— Вы станете таким же, как они, — продолжал мужчина. — Вы больше не будете со мной разговаривать. Вы будете мне платить. И бросать свою гниль. И свой стыд.

— Но почему вы это делаете? — спросил Жакмор.

Мужчина пожал плечами.

— До меня здесь был другой, — сказал он.

— А почему вы его сменили? — упорствовал психиатр.

— Первый, кому станет стыдно больше, чем мне, займет мое место. В этой деревне всегда так поступали. Они очень верующие. У них — своя мораль. И никаких угрызений. Никогда. Но тот, кто не устоит… Тот, кто взбунтуется…

— Того загонят на Сляву, — заключил Жакмор. — Но вы-то взбунтовались…

— Ну уж! Такое случается не часто, — возразил мужчина. — Наверное, я буду последним. Моя мать была родом не отсюда.

Он принял исходное положение и взялся за весла.

— Мне нужно работать, — сказал он. — До свидания.

— До свидания, — попрощался Жакмор.

Он посмотрел на ловца, уплывающего по сверкающей глади красной воды, и пошел своей дорогой. Белая церковь — куриное яйцо в птичьем гнезде — была уже совсем близко. Он подошел к ней, быстро поднялся по лестнице из семи ступенек и вошел внутрь. До разговора с кюре ему хотелось осмотреться.

XVI

Сложное переплетение балок и перекладин поддерживало черное шиферное покрытие яйцевидного нефа. Перед Жакмором возвышался алтарь из темного гранита с культовой утварью зеленого цвета. Между двумя подпорками справа смутно вырисовывался белый силуэт нового массивного амвона с открытыми ставнями.

Жакмору еще никогда не доводилось бывать в такой хитро выстроенной церкви, яйцевидной формы, без каменных колонн, без арок, без пересекающихся сводов, без консолей, без архитролей-завитролей и маломальской заботы о завтрашнем дне. Причудливо скрепленные деревянные панели змеились эдакой геодезической арматурой вдоль мощных стен. Основные панели были покрыты тщательно вылепленными барельефами, глубокими и одноцветными, насколько можно было угадать в полумраке; таинственно блестели глаза святых, чертей и змей. Внутреннее пространство нефа пустовало. Благодаря овальному витражу над алтарем распылялся ядовитый ультрамарин, кое-как освещавший церковь. По обе стороны от алтаря дрожали огоньки двух лампад, их затухающие нимбы едва рассеивали церковные сумерки.