Сердце бури
Шрифт:
– Почему?
Тетя Элали прошла мимо Максимилиана, даже не взглянув на него, пот блестел у нее над верхней губой. Он протопал вверх по ступеням. Сгорбившись в кресле, отец плакал, закрывая глаза рукой. Врач смотрел в свой саквояж.
– Щипцы, – сказал врач. – По крайней мере, попробую. Иногда помогает.
Мальчик толкнул дверь и скользнул внутрь, в узкую щелку. Ставни не пускали внутрь гудящие июньские ароматы садов и полей. Огонь пылал в камине, рядом в корзине лежали дрова. Жар был видим и осязаем. Тело его матери укутали белым покрывалом, спину подперли
Серый цвет словно говорил ему: скоро мы расстанемся, ты и я.
Увидев это, Максимилиан повернул назад, у двери подняв руку в робком взрослом жесте солидарности. За дверью стоял врач, перекинув сюртук через руку в ожидании того, кто примет у него одежду.
– Вызови вы меня на несколько часов раньше… – заметил он, ни к кому не обращаясь.
Кресло, где сидел Франсуа, опустело. Кажется, в доме его уже не было.
Прибыл священник.
– Если головка покажется, – сказал он, – я его окрещу.
– Если бы головка показалась, мы бы горя не знали, – ответил врач.
– Или любая конечность, – продолжил священник с надеждой. – Церковь этого не запрещает.
Элали вернулась в комнату роженицы. Когда она открыла дверь, жар хлынул наружу.
– Ей это не повредит? Здесь нечем дышать.
– Холод губителен, – заявил врач, – а впрочем…
– Тогда соборование, – предложил священник. – Надеюсь, здесь найдется подходящий стол.
Священник вытащил белое алтарное покрывало и свечи. Переносная милость Божья прямо у вашего очага.
Врач обернулся.
– Уведите ребенка, – велел он.
Элали подняла его на руки: дитя любви. Когда она несла Максимилиана вниз, ткань ее платья со скрипом терлась о его щеку.
Тетя выстроила их у двери.
– Перчатки, – сказала она. – И шляпы.
– Там тепло, – возразил он. – Нам не нужны перчатки.
– И тем не менее, – не уступала Элали, а ее лицо дергалось.
Заплаканная няня протиснулась мимо них, младенец Огюстен свисал у нее с плеча, словно мешок.
– Пятерых за шесть лет, – сказала она, обращаясь к Элали. – А чего вы хотели? Ее везение иссякло.
Они отправились к дедушке Карро. Позже пришла тетя Элали и сказала, что они должны молиться за братика.
– Крестили? – одними губами спросила бабушка Карро.
Тетя Элали помотала головой и многозначительно скосила глаза на детей.
– Родился мертвым, – ответила она тоже одними губами.
Он вздрогнул. Тетя Элали наклонилась его поцеловать.
– Когда мне можно домой? – спросил он.
– Ты несколько дней поживешь у бабушки, пока твоя мама не поправится.
Однако он помнил серый цвет вокруг ее губ. Он понял, что сказали ему эти губы: скоро я буду лежать в гробу, скоро меня похоронят.
Он гадал, зачем взрослые лгут.
Он считал дни. Тетя Элали и тетя Генриетта часто его навещали. Удивлялись, почему он не спрашивает, как маменькино здоровье? Тетя Генриетта сказала бабушке:
– Максимилиан не спрашивает про мать.
– Черствый
Он считал дни, а они все не решались сказать ему правду. Это случилось после девятого дня, во время завтрака. Дети запивали хлеб молоком, когда вошла бабушка.
– Вы должны быть храбрыми, – сказала она. – Ваша матушка ушла к Иисусу.
К младенцу Иисусу, подумал он.
– Я знаю.
Это случилось, когда ему было шесть. Белая занавеска на открытом окне трепетала на ветру, воробьи шумели на подоконнике. Бог Отец во всем величии славы смотрел сверху вниз с картины на стене.
Спустя день-другой, когда Шарлотта показала им на гроб, младшая, Генриетта, ворча, забилась в угол, не желая ничего слышать.
– Я почитаю тебе, – сказал он Шарлотте, – только не ту книжку про зверей. Она для меня слишком детская.
Затем взрослая тетя Генриетта взяла его на руки и поднесла к гробу. Тетю трясло, поверх его головы она сказала:
– Я не хотела ему показывать, но дедушка Карро сказал: так надо.
Он сознавал, что это его мама, что это ее заострившееся, как лезвие топора, лицо, ее страшные бумажные руки.
Тетя Элали выбежала на улицу.
– Франсуа, я умоляю тебя, – воскликнула она.
Максимилиан выбежал за ней, цепляясь за теткины юбки. Он смотрел, как отец уходит, не оглядываясь. Франсуа шел по улице, вон из города. Тетя Элали потянула мальчика обратно в дом.
– Франсуа должен подписать свидетельство о смерти, – сказала она. – А он говорит, что отказывается ставить свою подпись. Что нам делать?
На следующий день Франсуа вернулся. От него пахло спиртным, а дедушка Карро сказал, что он был с женщиной.
Следующие несколько месяцев Франсуа пил не просыхая, пренебрегая клиентами, и те ушли к другим адвокатам. Он мог исчезнуть на несколько дней, а однажды собрал саквояж и сказал, что уходит навсегда.
Бабушка и дедушка Карро утверждали, что никогда его не любили. Мы не станем ссориться с де Робеспьерами – в отличие от него, они люди приличные. Поначалу бабушка и дедушка Карро говорили всем, что Франсуа занят в длительном и важном процессе в соседнем городе. Время от времени он возвращался, заходил без предупреждения, обычно занять денег. Старшие де Робеспьеры не чувствовали себя в состоянии – «в нашем-то преклонном возрасте» – взять на воспитание его детей. Дедушка Карро забрал мальчиков, Максимилиана и Огюстена. Незамужние тетя Элали и тетя Генриетта взяли девочек.
В какой-то момент Максимилиан обнаружил – или узнал от родственников, – что зачат вне брака. Возможно, он принял собственные семейные обстоятельства слишком близко к сердцу, но больше никогда в жизни не упоминал о родителях.
В 1768 году Франсуа де Робеспьер объявился в Аррасе после двухлетнего отсутствия. Он сказал, что был за границей, но не уточнил, где именно и чем занимался. Франсуа пришел в дом дедушки Карро и попросил показать ему сына. Максимилиан стоял в коридоре и слышал, как они ругаются за дверью.