Сердце Аримана
Шрифт:
А всадник, дрожащий от переполнявшего его ликования, миновал заставу и не смог сдержать радостного возгласа. В ночи его хриплый победный вопль разнесся далеко, отразился эхом от лесной опушки, и тогда человек закричал снова, на разные голоса, с визгом и хохотом… Ему нравилось, как звенит на этой чужой земле его голос - будто глас повелителя, коему покорны и земли, и реки, и люди, и города. Но, словно бы в ответ на крики свои, услышал он вдруг за спиной гудение трубы. Трубили на заставе или где-то вблизи нее; боевой горн выпевал какую-то странную мелодию, то заунывную, то неожиданно тревожную, отрывистую…
Осталось совсем немного, три заставы, и тогда он достигнет маленького городка Катука, что стоит у самой излучины великой реки Хорот. А там, смотря по обстоятельствам, либо - на переправу и в горы, либо - на торговую баржу, и к устью Хорота! В Мессантию! А из Мессантии он легко доберется морем до Кордавы… По реке, рассуждал беглец, ехать, пожалуй, быстрей и безопаснее. Не нужно скитаться в горах Пуантена, где его могут заметить и схватить… Утром во дворце наверняка обнаружат его исчезновение и поднимут тревогу…
Только отзвенел протяжный, так раздражающий всадника голос трубы, как впереди раздался новый глас, тоже заунывный, переливчатый и тревожный. От него беглец почувствовал неприятное покалывание в висках: что-то случилось? Ищут злоумышленника? Или вора? Но он же и есть злоумышленник и вор… Нет, не может быть, чтобы искали его! Как советовал кхитаец, он скрылся словно тень, бежал под покровом ночного мрака… И на первой заставе стражников ничуть не удивило его появление… Скоро второй пост; если он и его проскочит, значит, все в порядке.
Возбуждение, только что владевшее им и поднимавшее его дух, исчезло без следа; на смену ему, как часто бывает, пришло тягостное тоскливое ожидание. Он уже не мечтал о том, как окажется в Зингаре, как преподнесет божественный талисман своему королю… Безмерная усталость одолела его, сковала члены, затуманила мозг; страх сжимал сердце, и еще немного, и он вылетел бы из седла. Но недаром он полагал себя настоящим мужчиной, крепким и стойким рыцарем; стиснув зубы, он напрягся, стряхнул оцепенение и вновь пришпорил коня.
Вот и вторая застава. Страх вновь овладел всадником; что-то будет сейчас? Неужели остановят? Как все-таки по-глупому устроен мир! Почему ночью все звуки слышны издалека? Стук копыт молотом отдавался в его вмсках, он ощущал его всеми своими членами, будто тело его превратилось в одно огромное ухо. О, боги, помогите!
Почти в полном изнеможении он миновал вторую заставу. Но и здесь ночные стражи не обратили на него внимания - лишь вышли с факелами на дорогу. Лица их, то ли от огня, то ли от выпитого вина горели; равнодушно скользнув взглядом по проезжавшему мимо человеку, они отвернулись и зашагали к себе в башню.
Всадник облизнул пересохшие губы. Спина и грудь его, напротив, были мокры от испарины; пот стекал по животу, неприятно щекоча кожу, капал с падавших на шею волос, струился по лбу и щекам. Беглец, не останавливая коня, достал платок, быстро обтер лицо, ударил шпорами. Звук трубы, раздавшийся снова, уже не испугал его. Возможно, передают послание или ищут кого-то, но не его - иначе стражники второй заставы непременно устроили бы досмотр… Все, по милости богов, идет как надо! С вечера он припрятал
Возбуждение вновь охватило его; будучи решительным и грубоватым, он прежде и не подозревал, что одарен подобной чувствительностью. Что ж, волна удачи несет его! И пусть несет! Удача нужна воину!
Опять труба… Беглец поморщился, но решил не обращать внимания на ее отрывистые пронзительные трели. Пусть себе трубят, сколько желают; его не испугаешь и не остановишь! На миг он испытал нечто вроде стыда за свои прежние страхи, но тут же нашел утешение: разумеется, он волновался не за себя, а за сохранность талисмана! Приосанившись, всадник разразился хохотом, и эти звуки, будто бы спорившие с трубным гласом, подбодрили его.
К третьей заставе он приближался уверенно и спокойно. Трубы не смолкали, но беглец предпочитал не слышать их; занятый своими мыслями, он едва не пропустил показавшийся вдали огонь, знак очередного поста. Конь его по-прежнему несся как птица - хороший конь, выносливый, туранских кровей; сколько уже проехали, а он будто и не устал. Еще немного, и…
Но что там? В первое мгновенье всаднику показалось, что глаза подводят его; потом он разглядел, что дорогу перегородили воины в доспехах - угрюмые, молчаливые, с копьями и арбалетами в руках. Два плотных ряда - не проскочишь, не объедешь! Он натянул узду, и конь послушно замер, но в следующий же миг беглец попытался резко развернуть его назад. Но за спиной, перекрывая трубные звуки, уже слышался топот копыт; стражники, охранявшие дорогу, приближались сзади.
Стражники? Нет! Лоб беглеца вновь оросился испариной, руки, сжимавшие повод, задрожали, колени ослабли. Не просто стражники, а Черные Драконы, королевская гвардия! И впереди - Паллантид! Гирканец, варвар и верный пес другого варвара, захватившего аквилонский трон!
Беглец побледнел, в досаде бросил поводья и стал ожидать приближения врагов.
– Не утомился, ублюдок?
– спросил подъехавший Паллантид. Казалось, он спокоен и свеж, будто и не скакал половину ночи, преследуя беглеца.
– Нет, собака!
– резко ответил тот.
– Я не устал и готов помериться с тобой силами - один на один, как подобает рыцарям!
– Рыцарям, а не ворам, - многозначительно сказал командир Черных Драконов.
– Нет, сир Каборра, я не стану с тобой сражаться! Я просто прикажу связать тебя, а если ты шевельнешь хоть пальцем, то отведаешь и плетей!
– Это еще почему?
– Винчет Каборра свел брови, пытаясь сохранить остатки высокомерия. Подняв руку с бронзовой пластинкой, он произнес: - Я - посланник, гость! И, до тех пор, пока наши армии не встретились в бою, я нахожусь под королевской защитой!