Сердца в броне
Шрифт:
Не сбавляя скорости, Каменев свернул с окружной магистрали, за ним — взвод. Пожирая расстояние, гусеницы дробили подмерзший покров рокады. Через несколько минут танки вышли на широкое шоссе, ведущее прямо к городу. Впереди в предвечерней дымке показались островерхие крыши домов, по обочинам дороги беспрерывной белой лентой замелькали покрытые инеем низкорослые фруктовые деревья. Приближался город.
— Навстречу военный обоз, подвод пятьдесят. Доложи об этом комбату по рации, — крикнул Алейников Берегову.
— Таранить и не задерживаться! — прозвучал в наушниках экипажей ответ Дьяченко.
Каменев
Хрустнув, скрылась под гусеницами передняя повозка, за ней вторая, третья. Немного сбавив скорость, Каменев легкими поворотами машины стал сбрасывать повозки с полотна дороги, давить их и дробить. Треск повозок, звонкий лязг гусениц, ржание дыбившихся коней и крики разбегавшейся вооруженной охраны обоза — все это не доносилось до ушей танкистов. Да они и не стремились что-либо услышать: вперед, только вперед. И чем быстрее, тем лучше.
Одна минута — и путь свободен. То, что уцелело от ударов головной машины, добили танки Исаева и Семенова. И снова на предельных скоростях взвод шел к городу.
Машины не успели пройти с километр, как на шоссе показался еще больший обоз. Под усиленной вооруженной охраной он также двигался навстречу танковой группе. Упитанные тяжеловозы, с трудом переставляя мохнатые ноги, натужно тянули донельзя нагруженные фуры, тщательно укрытые брезентами. На этот раз Алейников принял решение сам. Так же, словно сдвинутые нечеловеческой силой, летели в кюветы окованные железом деревянные ящики с боеприпасами, так же опрокидывались вверх колесами крепкие фуры и так же падали, путаясь в постромках, лошади. И снова, как и раньше, завершив свое дело, танки стремительно пошли вперед.
Вдоль шоссе уже бежали опрятные пригородные коттеджи с небольшими садами и палисадниками, когда слева сквозь придорожные посадки мелькнули серебристые сигары самолетов. Они стояли метрах в двухстах от дороги. Заметив их, Алейников подал команду остановиться. Скользнув гусеницами по наледи шоссе, головная «тридцатьчетверка» стала. Взвизгнул мотор поворота башни, и пушка легла на левый борт. Две следовавшие позади машины сделали то же.
Вдоль серой ленты расчищенной от снега взлетной полосы, выстроившись, точно на парад, стояло до 20 «мессеров».
— Гусеницами пройдемся аль осколочными рванем, Паша? — вполголоса спросил Алейников Берегова.
— Гусеницами долго, Андрей, комбат торопит вперед, да и опасно: может быть, они с бомбовым грузом, лучше…
— Осколочными по самолетам! — скомандовал Алейников, не дослушав Берегова.
Одна за другой, выкинув ореольчики пламени, грохнули танковые пушки. Три разрыва раскрывшимися бутонами встали между самолетами. Густой дым и багровое пламя взметнулись высоко в небо. Расшвыривая далеко вокруг горевшие обломки самолетов, разорвались на аэродроме еще три снаряда. Из ближайших домиков стали выбегать и суетиться немецкие солдаты. Одеваясь на ходу, они метались по небольшому полю, не зная, куда спрятаться, и частые строчки пулеметных очередей загнали их в какие-то низкорослые красноватые строения. Больше там нечего было делать, и танки, оставив позади объятые пламенем и взрывающиеся самолеты, опять двинулись к Эльбингу.
— Какого черта поднимаете шум? Самолеты не ваше дело! Вперед, к городу! — ругался в наушниках Дьяченко, когда ему доложили о случившемся. — Не встревать не в свои дела. Ясно? Ваша цель — город. И точка!
К окраине Эльбинга взвод Алейникова подошел тогда, когда его плотно укутали
Двое десантников, спрыгнув с брони головной машины, попытались подхватить охранника и посадить его на танк. «Проводником будет, — решил Алейников, — город знает, а в разговоре и без толмача обойдемся. Берегов немного по–ихнему кумекает».
Но старик попался крепкий: ловким движением спортсмена он отбросил от себя не ожидавших такого оборота дела автоматчиков и, отскочив в сторону, приготовился стрелять. Пистолетный выстрел с машины прервал это единоборство.
Все еще находясь под впечатлением стремительного марша, Алейников, наклонившись к люку механика–водителя, крикнул Каменеву:
— Вперед по улице, полный газ!
Головная машина, легко, как тростинку, переломив полосатую жердину шлагбаума, рванулась вперед. За ней последовали остальные. Набирая скорость, взвод Алейникова быстро втягивался в сумрачный город. Здесь его догнали остальные танки Дьяченко.
— Вперед, не задерживаться! Через город на север! — прозвучало в наушниках радиста головной машины. «Тридцатьчетверки» рванулись по улицам Эльбинга, и гусеницы их гигантскими зажигалками высекли из брусчатки мостовой частые искорки.
Большой затаившийся город тяжело дремал. На площадях и в подъездах горели прикрытые металлическими колпачками электрические фонари. Рассчитывая на нелетную погоду, горожане не желали лишать себя удобства электрического освещения. Двери кабачков и ресторанов поминутно открывались, пропуская неторопливых посетителей. В такие минуты широкие полосы света лучисто ложились на мостовую, освещая на стенах противоположных домов рекламные щиты и афиши с броскими крупными буквами.
Жители, прогуливавшиеся по тротуарам, с восторгом взирали на танковую колонну. Их восхищала и скорость боевых машин и их тяжелая поступь, от которой содрогались массивные каменные строения и звонко пели стекла в переплетах оконных рам. То ли они принимали колонну капитана Дьяченко за курсантов своего танкового училища, возвращающихся с занятий, то ли за подкрепление, присланное немецким командованием в помощь гарнизону, но никто из них пока что не поднимал тревоги. Все было спокойно.
Проскочив несколько мостиков и перекрестков, головная машина резко затормозила при выходе на большую площадь. За ней остановились и другие. На площади людно. Желтые блики от уличных фонарей кругами ложатся на темную брусчатку мостовой, тускло освещая площадь И тротуары.
Через открытый башенный люк своей машины, ставшей теперь в голове колонны, Дьяченко видел группы военных, движущихся в центре и по краям площади. Это под наблюдением унтер–офицеров совершали вечернюю прогулку курсанты Эльбингского танкового училища.
Группа офицеров, остановившись, настороженно рассматривала выдвинувшуюся вперед головную «тридцать четверку». Вдруг один из них стремительно бросился в приоткрытую дверь кинотеатра. Другой побежал на противоположную сторону выходящей на площадь улицы, где маячила фигура часового и зенитная пушка с высоко вздернутым стволом. Третий, обернувшись лицом к центру площади, сложил рупором ладони рук и что-то громко, отрывисто крикнул. Слов его танкисты не расслышали, но, судя по тому, как ближайшая к танку куча курсантов разбежалась во все стороны, стало ясно, что это был сигнал тревоги. Раздался и потонул в нарастающем шуме пистолетный выстрел. Почуяв недоброе, толпа гражданских, выходивших из подъезда кинотеатра, шарахнулась обратно в подъезд.