Сердца Лукоморов
Шрифт:
Был он мал ростом, лицом необычно бел, на плечи спадали редкие русые кудри. А брови были густые и черные. Мальчишки играли в "тычку": кидали ножик в землю. С крыльца за ними наблюдала, не спуская глаз, мамка Волохова. Ее позвали зачем-то в палаты, она пошла в дом, тяжело переваливаясь на толстых, коротких ногах.
Мне было скучно. Дьяк Битяговский, с которым я должен был куда-то ехать, задерживался. Царевич играл с его сыном, и с сыном мамки.
Пономарь так и висел грудью на шатких перильцах, смотрел свой средневековый "телевизор",
Я пригрелся на солнышке, и задремал. Проснулся от дикого крика:
– Убииииилииии! Убилиииии! Годуновы царевича убилиииии!
Кричала, потрясая руками, вырывая у себя из простоволосой головы седые волосы, выскочившая на крыльцо женщина в чёрных одеждах.
Я оглянулся и обомлел: царевич лежал на земле и дёргался, судорожно извиваясь всем телом. На горле у него алела рана. В руке был зажат нож, которым он тыкал себя, в припадке не понимая, что делает. Над ним склонились растерянные сыновья дьяка и мамки, пытаясь отобрать ножик. Сама Волохова, выскочившая на крики, переваливаясь утицей бросилась к мальчику.
И тут грохнул над головами колокол. Это любопытный пономарь, смотревший сверху во двор, ударил в колокола, услышав вопли о том, что царевича убили.
– Что ты делаешь, проклятущий?!
– погрозила мамка Волохова.
– Сейчас народ сбежится!
– Звони! Звони!
– исступленно кричала женщина в чёрном.
– Пускай народ идет! Пускай все знают, что люди Годунова царевича убили! Смееерть им! Смерть убийцам! Смерть прислужникам Годунова!
Она сбежала с крыльца и разъярённой птицей, взмахнув широкими рукавами, как чёрными крыльями, набросилась на перепуганную Волохову. Повалила на землю и стала таскать за волосы. Несчастная толстуха пыталась защищаться, но бесполезно. Обезумевшая мать царевича избивала её с безумной яростью. Из дома выскочили на крики люди и, не разобравшись в том, что происходит, закричали:
– Царевича убили! Царицу убивают! Ратуйте, люди добрые!
И бросились беспощадно избивать сыновей дьяка и Волоховой и несчастную мамку. Прибежал дьяк Битяговский, попытался остановить избиение, но понял тщетность своих намерений и полез на колокольню, уговаривая пономаря прекратить трезвонить. Пока он лез на колокольню, прибежали мужики и бабы с коромыслами, дубинами, вилами. Чудом вырвавшаяся Волохова попыталась встать у них на дороге. Упала перед толпой на колени и закричала, раскинув руки:
– Людииии! Одумайтесь! Людиии!
И захлебнулась в крике. Её ударили дубиной по голове. Она потянулась за бегущим мужиком с дубиной, пытаясь остановить, ухватить его за рубаху:
– Игнат! Не трожь их! Они же еще дети!
– А мне всё едино!
– заорал бородатый мужик и, отпихнув мамку под ноги набегающей толпы, бросился к сгрудившимся возле несчастных сыновей дьяка и мамки людей, которые безжалостно пинали их ногами.
– А ну, разойдиииись!
– заорал мужик.
– Дай душу отвести!
И обрушил дубину на голову окровавленному подростку. Толпа сомкнулась вокруг ребятишек. Окровавленный царевич лежал в стороне, про него все забыли.
А колокол звонил и звонил, народ всё прибывал. Во дворе стало тесно, когда с колокольни спустился дьяк Михаил Битяговский. Он не сумел попасть наверх, люк на звонницу оказался надёжно заперт, и чёрный пономарь, обезумевший от вида крови внизу, от картин дикой расправы над беззащитными людьми, выплясывал сумасшедший танец, вызванивая что-то дикое.
Дьяк попытался образумить народ. Он кричал:
– Одумайтесь! Почто невинных убиваете?! У царевича падучая! Он сам на ножик наткнулся!
Люди отпрянули от растерзанных тел подростков, и остановились напротив дьяка, тяжело дыша и пытаясь хоть что-то понять. Но продолжить дьяку не дали. Из толпы вышел бородатый Игнат, у которого руки были в крови. Капли крови были у него даже на лице.
– Ты что тут стоишь, боярский прихвостень?!
– зорал Игнат, обнажив плохие редкие зубы.
– Бейте его, люди православные! Он антихристу служит!
И подавая пример, замахнулся на дьяка дубиной. Дьяк бросился на крыльцо, пытаясь укрыться в доме, но его вытащили на улицу, заодно прихватили ещё кого-то, кто попытался заступиться за него...
Били их жестоко. Толпа совершенно озверела.
Я сидел, как гвоздями ужасом к стене прибитый. Не в силах был даже убежать. Вот он - страшный, жестокий, бессмысленный и беспощадный русский бунт.
Страшно!
С трудом нашёл силы и ушёл со двора, залез на чердак и сидел там два дня без еды и питья, боялся выйти на улицу. Два дня город горел. Жгли всех, кого подозревали в службе Годунову. Убивали служивых людей. Потом в город пришли стрельцы, и были допросы. Всех горожан без разбора на правых и виноватых собрали и погнали пешком в Москву.
Мы шли, подгоняемые кружившимися вокруг нас всадниками. Впереди, на телеге, везли тот самый колокол, в который бил пономарь, подняв народ...
Стояли угличские горожане понурой толпой перед Царским крыльцом, окруженные пешими и конными воинами. Вокруг безмолвствовала толпа москвичей. Стояли долго. Пошёл дождь, но никто из зрителей не расходился. И вдруг я понял эту тишину: народ, безмолвствуя, выражал своё неодобрение Годунову. Боясь открыто поддержать мятежников, вместо порицания окружив их молчанием.
Вот так народ безмолвствует.
Ждали Годунова. Как говорили вокруг - Годунов молился.
– Ему есть о чём молиться, - презрительно сплюнул под ноги стоявший рядом Игнат.
– А тебе не о чем?
– не удержался я.
– А мне не о чем, - равнодушно пожал плечом Игнат.
– Это почему же так? Или ты людей не погубил?
– Потому и не о чем мне молиться, что я людей погубил, - равнодушно согласился он.
– Бог молитвы мои всё одно не примет. Что его зря беспокоить?