Сердца Лукоморов
Шрифт:
– Не бывать тому! Я желаю биться!
В память об этом и назвали место целой фразой: Яжелбицы - я желаю биться...
В тех местах вообще чудесные названия: Миронеги, Ижицы, Долгие Бороды, а рядом - Безбородово. Сам можешь подумать, откуда и почему какие названия появились. Всё это на Валдайской возвышенности, рядом с нами. Здесь места такие: двадцать восемь процентов - леса, тридцать процентов болота. Валдай местами чудесными славится. А ещё колокольцами Валдайскими. Помнишь стихи? "И колокольчик, дар Валдая, звенит уныло
Валдайские колокольчики на весь мир известны. На Руси их ещё потому любили, что у них звон особый. Говорят, все Валдайские колокольчики от одного большого колокола пошли. Угличский колокол, тот самый, который народ к бунту призвал, в Москве наказали, язык ему вырвали и плетьми били. Наказав, повезли обратно, чтобы в тюрьму навсегда заточить, а он упал с саней и рассыпался на сотни и тысячи маленьких колокольчиков...
К нам подошёл мрачный широкоплечий мужик в чёрной рясе и кивнул мне:
– Пошли за мной, парень.
Повернулся и пошёл по плацу, загребая носами громадных сапог. Я бросился догонять.
Он вышел за ворота, через которые нас вчера ввели, за шлагбаум, там уже стояло несколько телег, готовых в путь. Большинство телег были нагружены, прикрыты рогожами и обвязаны верёвками, а в двух телегах сидели люди.
– Поедешь с сыном моим, Данилой, да с племянником Никитой Качаловым, - указал дьяк на вторую телегу, в которой сидели нахохлившись не выспавшиеся подростки, укутанные в кожушки. Я посмотрел на них, и мне стало холодно. Один из подростков подвинулся и буркнул мне:
– Залезай, да на вот, прикройся, в дороге продует в такой одежонке.
Он бросил мне старый овчинный тулупчик. Я полез в телегу и с удовольствием укутался, завалившись поглубже в свежее, душистое ещё сено.
С передней телеги дьяк Михаил Битяговский крикнул:
– Поехали!
Наш маленький обоз тронулся, впереди поскакали несколько всадников с гиком и свистом. Так мы и ехали, я даже не знаю точно сколько, потому что спал почти всю дорогу. Меня растолкали, в руку сунули краюху хлеба, посыпанную крупной солью. Я с съел её и опять заснул.
Проснулся от тычка в бок.
– Ты чего развалился боярином?
– недовольно смотрел на меня один из подростков.
– Помогай, давай, телеги разгружать. Приехали.
Я соскочил с телеги и огляделся. Мы стояли возле каменных палат с причудливым высоким крыльцом. Возле палат стоял небольшой домик, в который и относили мешки с телег. Напротив палат, через маленькую площадь, возвышалась колокольня, с которой смотрел на наш приезд, перевесившись через перильца, пономарь.
– Не свались с колокольни, ворон!
– крикнул ему дьяк Битяговский.
Пономарь даже ухом не повел, напротив, словно нарочно, словно дразнился, ещё больше перевесился вниз.
На крыльцо вышла полная женщина в длинном платье и отороченной мехом безрукавке. К ней подошёл дьяк, стал что-то пояснять, показывая на разгружавшиеся телеги.
–
– Мать царевича?
– переспросил я.
– Дурак!
– щёлкнул меня по затылку Данила.
– Не мать, а мамка, вроде как главная нянька. Понял? Она за домом присматривает, за всем хозяйством. А мать царевича наверняка спит ещё.
– Понял, - почесал я затылок, но в драку благоразумно не полез.
Весь день носился колесом по городку с поручениями дьяка Битяговского. К вечеру дворовые слуги собрались ужинать в низкой длинной горнице, плохо освещённой лучинами. За длинным столом, сбитым из толстых досок, сидели слуги, няньки, дворовые. Ели остатки с царского стола.
Меня поселили в комнату с маленьким окном, затянутым бычьим пузырём, стёкла были большой редкостью. В комнатке я спал вместе с сыном Битяговского и его племянником Никитой. Было поздно, когда я проснулся от звука приглушённых голосов.
Стараясь не шуметь, повернулся на лавке, на которой спал, и выглянул из-под тулупа.
За столом сидел дьяк Михаил Битяговский, рядом восседала толстая Волохова, мамка царевича. Перед ними стояла квадратная бутылка толстого стекла, и две медные чарки, к которым оба часто прикладывались.
Дьяк вполголоса рассказывал племяннику и сыну, которые тоже сидели за столом. Как видно, он выпил, ему хотелось поговорить.
– Послали нас сюда, в Углич, а здесь кругом родня царевича - Нагие, они чужих не любят. Мы для них - люди Годунова. А они его не жалуют.
– Не то слово, - перекрестилась Волохова.
– Люто ненавидят. Слух прошёл, что Борис Годунов отравить пытался царевича малолетнего, а потом сюда сослал. Царевича мать воспитывает в ненависти к Годунову и боярам Московским, она не кто-то, а жена Ивана Грозного...
– Жена!
– гоготнул дьяк.
– Седьмая по счету.
– Как никак, а царица, - упрямо возразила Волохова.
– А её - в ссылку. Каково ей? Вот она и лютует. И нас, людей Годунова, все здесь не любят. Сына к злу приучает. Виданное ли дело, десятилетний малец животных мучает, а мать его нахваливает. Зимой налепил полный двор снеговиков, достал сабельку и давай им головы рубить. И говорил, как станет царём, так будет поступать со всеми боярами, кто верой и правдой служит Годуновым.
– Проклятая служба нам досталась, наплачешься, - вздохнул дьяк.
– Не дай Бог, что с царевичем случится!
– Царевич болен, падучая у него, - закрестилась мамка.
– Припадки часто случаются...
Я заснул, и дальше не слышал. После я крутился как белка в колесе, меня загонял дьяк, посылая то за одним, то за другим.
В тот роковой день с утра светило скудное солнышко, я сидел на корточках во дворе, прислонившись спиной к стене. Как всегда со звонницы свешивался любопытный пономарь, а возле крыльца возился с мальчишками царевич.