Сердца четырех
Шрифт:
Козлов быстро вылез из-за стола и вышел.
– В общем так, друзья, – Сергеев хлопнул ладонями по столу, – наш бизнес закончен. Никаких дел с вами больше иметь мы не-же-ла-ем. Сегодня же я звоню Пастухову, и сегодня же, прямо сейчас, после того, как вы отсюда уберетесь, я распоряжусь о закрытии северного. Все! – он встал.
– Иван Иванович, но мы компенсируем, мы… – начал Ребров.
– Все! Все! – махнул рукой Сергеев, направляясь к выходу. – Забирайте отливку и убирайтесь.
Он вышел, члены заводской администрации стали выходить следом. Штаубе ударил Сережу по шеке. Сережа
– А вот это уж лишнее, – покачал головой Павлов, – Легче всего – выпороть ребенка. Кто это сказал, не помните? Горький…
Все вернулись в цех. Шестеро рабочих разбивали кувалдами опоку, установленную на стальной платформе. Вскоре опока треснула и развалилась на куски, обнажив раскаленную, яркокрасную отливку.
– Докладывайте, – сказал Ребров.
– Значит, – кашлянул Сергеев, – силами нашего предприятия и при помощи сотрудников Государственного Зоологического музея была произведена отливка из нержавеющей стали по форме увеличенной в 10000 раз личинки чесоточного клеща. Вес отливки: 1800 кг. Сергеев кивнул Козлову, он развернул бумажку, стал читать:
Чесоточный клещ (Acanis siro). Самки 0,3 мм длиной, тело округлое, с короткими ногами, покровы кожистые, бороздчатые. Самец вдвое меньше. Самка питается кожей, прогрызая в ее роговом слое извилистые ходы до 15 мм длиной, которые различаются через поверхность кожи в виде сероватых линий. Яйца 0,1 мм откладываются в ходах, над ними самка обычно выгрызает вентиляционные отверстия. Вылупившаяся из яйца личинка лишена половых признаков и трех последних сегментов брюшка, все шесть ног ее недоразвиты. Личинка развивается во взрослого клеща в две стадии, становясь сначала протонимфой, затем телеонимфой. Личинки и протонимфы живут в ходах, питаясь остатками изгрызенной самкой кожи и тканевой жидкостью. Сами они ходов не прогрызают. Протонимфы превращаются в телеонимф, которые выползают на поверхность кожи обычно ночью, когда больной спит. Здесь часть их превращается в самцов, которые спариваются с женскими телеонимфами – будущими самками. Оплодотворенные телеонимфы вгрызаются в кожу и превращаются в самок. Самцы проводят…
– Достаточно, – прервал его Ребров. – Давайте грузить.
Сергеев махнул рукой, платформа, подцепленная краном, стала подниматься. Рабочие уже успели убрать куски опоки и срезать с отливки литники, прикрывшись от жара щитами.
– Леонид Яковлевич, только тут с шофером неприятность случилась, я вам забыл сказать, – озабоченно нахмурился Сергеев.
– Что такое?
– Они машину еще давно прислали, а шоферу вдруг плохо стало: рвота, чуть сознание не потерял. Сказал, утром консервы ел. Ну, мы скорую вызвали. А вас кто-нибудь из наших повезет – Белкин или Саша Егоров.
– У нас свой шофер найдется, – Ребров двинулся вперед, к раскрывающимся воротам цеха.
– Как хотите, – злобно пробормотал Сергеев.
Кран вынес платформу из цеха и она повисла над кузовом грузовика.
– Майна! – крикнул усатый рабочий и платформу опустили в кузов.
К Реброву подошел Якушев.
– Поведешь МАЗ. Товарищ полковник дорогу покажет, – сказал Ребров. Якушев кивнул
Рсбров подошел к ЗИЛу и сел за руль. Ольга и Сережа сели сзади.
– А как же… – нахмурился побагровевший Сергеев.
– Вот так, товарищ Сергеев, – Ребров опустил стекло. – ты думаешь, я всю жизнь в кабинете просидел?
Хохлов дважды подмигнул Реброву. Ребров завел мотор, резко развернул машину и повел к воротам, сигналя. МАЗ тронулся следом.
– Поддержка, знедо по девятке, Сереже взять соф, – не оборачиваясь сказал Ребров.
Ворота октрылись. Ребров свернул налево и резко прибавит скорость.
– Ну что, прав я оказался? – усмехнулся Якушев, выезжая из ворот.
– Засранцы пастуховские! – засмеялся Штаубе. – Все замазаны! И Павлов, и Сергеев, и Толстожопый! Ну и мудаки! Свет таких не видывал!
– Теперь понятно, почему Радченко сдал в спецхран.
– Ну, козлы! Ну, мудилы! – смеялся Штаубе. – Бармин клялся-божился, что Лебедев в Уренгой не сунется! А с шофером! Дуболомы!
В 14.02 МАЗ подъехал к «Универсаму» на Голубинской улице.
Огромная толпа шумно втискивалась в только что открытые двери магазина.
– Внимание, товарищи! – раздался голос в мегафоне. – Повторяю! Продуктовые посылки буду выдаваться при предъявлении двух документов: удостоверения участника войны – раз! Талона Черемушкинского райисполкома – два! При отсутствии одного из этих документов посылка выдаваться не будет!
– Что это они с опозданием… – зевнул Штаубе.
– Как всегда, – Якушев объехал толпу, развернулся и стал задом подъезжать к воротам внутреннего двора магазина.
– Откуда посылки-то? – Штаубе вынул сегмент, сдвинул зубцы на 2 пункта.
– ФРГ. Хотели к Рождеству, а потом почему-то перенесли.
– Еще бы им не перенести! – усмехнулся Штаубе.
Якушев трижды посигналил, ворота открыли. Весь внутренний двор «Универсама» был заполнен людьми, которые расступились, пропуская грузовик. МАЗ осторожно въехал и остановился перед кучей из кусков сливочного масла.
– Давай сразу! – сказал Штаубе Якушеву, вылез из кабины и двинулся через толпу.
Кузов МАЗа стал подниматься. К Штаубе подошли две сорокапятилетние женщины, близнецы Маша и Марина, одетые в одинаковые серые ватники, синие платки и резиновые сапоги. Обе держали на тарелках по стакану с прозрачной жидкостью. Штаубе посмотрел в глаза женщин, взял стакан с тарелки Марины, стал подкосить к губам и вдруг выплеснул в лицо Маши. Маша дико закричала и, схватившись за лицо, упала ничком.
– Вот так, вот так! – Штаубе бросил стакан на грязный снег, поднял другой и понюхал.
– И еще на курву, – прохрипел полный мужик, склоняясь над Машей с трехлитровой бутылью. Кто-то вытянул резиновую пробку, дымящаяся кислота потекла на голову Маши. Марину ударили железной трубой по голове, она упала рядом с Машей.
– Вот так, вот так! – Штаубе плюнул в стакан и с силой бросил его в лицо близстоящего человека. Человек схватился за лицо и отвернулся. В это время багрово-красная, окутанная паром отливка съехала с кузова в кучу масла и с шипением стала погружаться в нее. – Вот так, вот так! – Штаубе сделал рукой сложное движение.