Серая шинель

Сметанин Александр Иванович

Кажется, танки сейчас бьют только по нас. Но попасть в нас снизу, из-под горы, даже прямой наводкой нелегко. Снаряды ковыряют землю, одеваясь искрами, со свистом скользят по ней и рвутся где-то около самого гребня высоты. Следом за ними мчатся сюда же снопы пуль, крошат камни, белыми фонтанчиками отмечают места своего ухода в землю.

Это фашисты как бы мстят нам за убитых Лобанком пехотинцев, выражают свою ярость оттого, что мы еще не убиты, что не даем им перешагнуть за этот рубеж и соединиться с первым эшелоном, застрявшим где-то километрах в трех к востоку.

Они

атакуют нас дотемна. Потом, словно решив, что все равно ничего не сделаешь с этими русскими, прекращают атаки.

Как знать, быть может, какой-то их генерал, даже сам Манштейн, распорядился взять нас измором, обложить, как волков, со всех сторон, а главными силами продолжать наступление.

Так или нет, но этот генерал все же признал свое поражение, раз не смог вытолкнуть нас с помощью всех своих пушек, самолетов, танков и тысяч солдат, вооруженных автоматами.

Настает ночь, тревожная и страшная своей неизвестностью. Фронт откатывается на восток. Это — в оперсводках и на картах. Но для нас он никуда не откатился, потому что мы — фронт. А мы ни на шаг не отступили, хотя из соображений тактических, наверное, должны были сделать это.

Затемно, около полуночи, поступает приказ: полку прорвать кольцо окружения и выйти к своим. Эту весть нам приносит Лобанок. Майор из штаба дивизии, вступивший в командование остатками полка, распорядился в двадцать три ноль-ноль оставить высоту. Для чего по траншее всем спуститься по ее северным склонам к балке. Дальнейшие распоряжения будут получены там.

— Будем, наверное, прорываться балкой, — говорит старшина, попыхивая в нише цигаркой. — Я глядел на карту: балка эта длинная, километров, посчитай, на десять тянется в нашу сторону. Лучшей дороги для выхода из окружения не найти. Так-то, братцы-славяне.

Прорываем кольцо окружения, если это можно назвать окружением, сравнительно легко. Девятая, правофланговая, рота полка без выстрела подошла к немцам, находившимся на нашем пути к балке, и атаковала их. Немцы не приняли боя. В темноте мы единым духом преодолели километр пути от подножия высоты до балки и двинулись на северо-восток.

Если бог есть, то это именно он позаботился о том, чтобы на земле наряду с прочими ее атрибутами существовала и эта балка. Она тянется зигзагами — значит противник не может простреливать ее на большое расстояние; она довольно глубока — значит немецкие танки да еще в темноте не рискнут сунуться в нее.

Что же до вражеской пехоты, то это пусть она нас боится. Мы на своей земле. Вот кто нам может досадить, так это минометчики. Впрочем, и они в случае чего будут стрелять вслепую, по площадям.

Идем балкой человека по три-четыре в ряд. Кто-то идет по самому дну, кто-то — по склонам, так что понятие «в ряд» — довольно относительное.

Пулемет несем поочередно, в две смены. Сначала мы с Реутом, затем Назаренко с Умаровым. Коробки с пустыми лентами было приказано бросить.

Когда-то поэт писал: «Как пахарь, битва отдыхает». А ведь он был прав. Даже и эта битва, судя по всему, гигантская по своим масштабам, тоже отдыхает.

Только в маслянистой черни низкого неба все гудят и гудят самолеты. Чьи — не знаем. Да нам сейчас и не до них.

Команды отдаются шепотом. Не приведи бог — лязгнуть чем-либо металлическим или звякнуть оружием. Это, наверное, расценят, как предательство.

Немцы нас все-таки, очевидно, «потеряли». Не верится, чтобы они вот так запросто позволили нам выскользнуть из-под самого носа и беспрепятственно уйти на восток. И все-таки идем!

Лобанок говорил, что по балке нам с учетом ее кривизны придется топать километров десять, что-де, по прямой наши отошли всего на шесть километров. Это немного. Сколько осталось в полку людей — не знаю. Может быть, человек четыреста, а может, и больше.

Слышится усталое, с присвистом дыхание многих людей, шуршание пожухлой травы под ногами, шорох скатывающихся на дно балки камней, комьев сухой глины и передаваемое по цепи шепотом: «Шире шаг!», «Подтянуться!», «Шире шаг!».

Справа и слева по кромках балки идут боковые дозоры. Но они не видны. Мы просто знаем о том, что они там есть.

— Шире шаг!

— Подтянуться!

— Не отставать!

— Не отставать!

Назаренко передает мне тело пулемета из рук в руки и говорит на ухо:

— Половину, кажется, прошли, Если фрицы не догадались понатыкать мин в балке, скоро будем у своих.

Но они-таки догадались понатыкать этих самых мин. В том числе прыгающих. Хотя и ставили они свои мины не про нас. Немцы загородили балку на случай прохода наших со стороны фронта с востока. Мы подошли с запада. Первой напоролась на мины наша девятая рота, по-прежнему шедшая впереди, как самая боеспособная по численному составу.

…«Прыгалки» с грохотом рвутся в темноте, разбрасывая смертоносные шарики. Слышатся команды, крики раненых, автоматные очереди.

Бьют не ППШ, а «шмайсеры»: значит, мы обнаружены. Теперь нельзя двигаться только балкой. Вместо помощницы она станет нам злейшим врагом, большой братской могилой. Надо выйти из балки и под покровом темноты сделать последний рывок к своим.

— Пятая рота, по правому склону, бегом, вперед!

— Седьмая рота по левому склону…

— Третий взвод, за мной!

— Гранаты, к бою!

Подбегает Лобанок, щелкая затвором винтовки:

— Пулеметы — на катки! Бегом, вперед!

Пригнувшись, мы с Реутом бежим, волоча пулемет за собой. В небо над нашими головами взмывает ракета.

При свете ее вижу старшего лейтенанта, замполита первого батальона. Он стоит на самой кромке балки с автоматом в правой руке. Левой, перебинтованной, он указывает на место рядом с собой.

— Коммунисты, назначенные в группу прорыва, ко мне! Коммунисты, назначенные в группу прорыва, ко мне!

От нас отделяется старшина Лобанок.

— Назаренко, останешься за меня…

Резерв командира дивизии

— Как звали его?

— Кажется, Маматкул. Но он просил Мишей называть. Да не реви, его уж не вернешь…