Серая Орда
Шрифт:
— Ты же не выдашь меня, добрый человек? — взмолился монах.
— Ещё как выдам, — возразил Рыжий. — Тебя выдам, глядишь, и мне кое-какие грехи простят. Признаюсь, водятся за мной грешки-то. Ну, не то чтобы дюже серьёзные, но водятся…
— Меня же прибьют, — заныл монах. — Шкуру живьём сдерут.
— Убить тебя, положим, не убьют — можешь быть спокоен, — произнёс Рыжий. — На их месте я длинный язык тебе укоротил бы. Может и они так сделают. Да точно сделают. Отрежут язык, как пить дать. А может и уши, чтобы впредь не слышал лишнего. Наложат
Рыжий подумал и добавил
— Но зато ушей не обморозишь, не будет у тебя ушей-то, — хохотнул он от собственной шутки. — Будешь епитимствовать в нужде до конца дней своих. Но, думаю, не долго. С твоим везением ты в тех краях долго не протянешь. Говорят, там всю зиму солнца не видно, а мороз стоит такой, что птицы замертво падают.
— Если до конца дней, то это не епитимья, а покаяние, — непроизвольно поправил Евлампий, но, вспомнив, к чему всё говорилось, заскулил.
— Но могу тебя выручить, — ободряюще добавил Рыжий. — Если ты мне с одним делом подсобишь.
Скуление враз прекратилось, а монах с большой готовностью спросил:
— Чем? Чем могу отплатить тебе за спасение? Какой службой?
— Так, пустяк, — Рыжий махнул рукой. — Ищу мухрыжника одного. Не сам ищу, человек большой попросил. Такой большой, каким не отказывают. И есть у меня подозрение, что мухрыжник тот в вашей обители затаился. Под чужой личиной скрывается, чтобы, значит, злодеяния свои без ответа оставить.
— И как зовут его? — с готовностью спросил монах.
— Кабы я знал!? — воскликнул Рыжий. — Говорю же тебе — под чужой личиной.
— А как я сыщу его? — удивился монах. — Мало ли у нас приблудных?
— Сам ты его не найдёшь, это верно, — согласился Рыжий. — А мне ходу в монастырь нет.
Он задумался.
— Сделаем вот как. Ты мне расскажешь, кто да чем у вас там занимается, за кем, что странное подмечают, что говорят послушаешь… А я уж, с божьей подмогой, разберусь, который из них мне нужен.
— Щекотливое дело, — испугался монах.
— А ты как хотел? — удивился Рыжий. — Малым откупиться? Так не бывает. Не за медяк усердствовать будешь, язык и уши спасаешь…
Он помолчал.
— А может и голову. Вдруг да ошибаюсь я на счёт доброты наставников твоих.
Приуныл Евлампий. Долго терзался сомнениями, шевелил непослушными губами, призывая на помощь своего святого, да заступницу всеобщую Богородицу. Но святые выжидали и никакого иного выхода, кроме согласия, монах так и не нашёл.
— А как же быть с опозданием к службе? — спросил он, затягивая время.
— Ничего, — обнадёжил знакомец. — Есть у меня одна задумка.
Замолчали оба. Монах теребил бородёнку, а Рыжий принялся будто бы чистить рукав.
— А девка? — вдруг вспомнил монах и кивнул на печь. — Она откуда взялась? И с нею как быть?
— Девка? — переспросил Рыжий, взглянув в ту сторону, и успокоил. — Девку-то не бойся, она не
Проклиная собственные слабости, недобрую судьбу, Евлампий рубанул рукой по столу и дал согласие. После чего потянулся к ковшу.
— Только мне подстраховаться требуется, чтобы ты не передумал потом, — сказал Рыжий. — Уж прости, не доверяю я тебе. Письмо напишешь…
Он протянул загодя приготовленный чистый свиток, выставил чернила с пером.
— Давай пиши, — приказал он. — Эх, кожу дорогую на тебя изводить. Боком мне выйдет доброта моя. А, может, ну его к лешему…
— Что писать? — испугавшись, как бы парень не передумал, монах схватил перо.
Рыжий поднял взгляд к потолку, как бы задумавшись, и начал:
— Великому князю Ольгерду, от Евлампия-чернеца, с низким поклоном…
— Ольгерду? — ужаснулся монах.
— Да чего с тобой возиться, с дурнем таким? — в сердцах воскликнул Рыжий. — Плюнуть на тебя и выбирайся сам как знаешь…
— Великому князю Ольгерду… — тут же повторяя вслух, начал писать монах. — От Евлампия-чернеца, с низким поклоном.
— Третьего дня вернулся с рязанской стороны инок… — Рыжий запнулся. — Как звали инока-то?
— Хлыст, — ответил Евлампий.
— О, как! — удивился Рыжий. — Однако, странное для монаха имя… да ты пиши, пиши…
Чуть в стороне от владимирского тракта, в небольшом отдалении от суетной и шумной Москвы, расположился Богоявленский монастырь. Но и в этом спокойном месте он отгородился от мира стеной. Не простой городьбой — высотой и толщиной не уступала она стенам, что возводились вокруг княжеских или боярских дворов, а незаметные с первого взгляда, прикрытые мешковиной бойницы, превращали монастырь в настоящую твердыню. Не поленились соорудить вокруг обители и некое подобие рва.
За стенами теснилось множество низких, лишённых окон, избёнок, срубленных на четыре угла. Даже стоящие тут же среди них сараи выглядели куда пристойнее. Эти убогие жилища были монашескими кельями. Наряду с хижинами в монастыре возвели и настоящие хоромы. Там жили и трудились иерархи, там останавливались сановные гости, что в последнее время зачастили в обитель. Стояли церкви. Над всеми ними возвышался каменный храм, совсем недавно построенный московским боярином Протасием Вельяминовым. Всё это множество самых разнообразных построек превращало монастырский двор в маленький городок со своими улочками, закоулками и площадями.
Холодным зимним утром у ворот остановилась подвода. Укутанный в лисью шубу парень, переминаясь от холода с ноги на ногу, громко и настойчиво забарабанил кольцом по двери.
Из оконца высунулась заспанное лицо старика — привратного инока.
— Чего надо, прохожий? — спросил старик. — По делу, или приюта ищешь?
— Ни то, ни другое. Монаха нашёл в овраге, говорит ваш.
— Монаха? В овраге? — удивился привратник. — В такую-то стужу? Живой хоть?
— Ну, раз говорит, стало быть, живой, — ответил парень.