Серафим
Шрифт:
Игорь опустился на пол у ее ног, взял руку и, сильно волнуясь, сбивчиво начал рассказывать о своих злоключениях…
Незаметно рассвело. Вышло яркое умытое солнце, утренний воздух сверкал прозрачностью. Игорь шел, и с ужасом вспоминал то зловещее лицо цыгана. Подходя к дому, он сразу почуял неладное. По двору ходили соседи, бабуля сидела на пеньке для рубки дров и горько плакала, вытирая платком красные глаза.
– Что случилось? Что? – он кинулся к ней, в нехорошем предчувствии…
Ему рассказали. Глухой сегодняшней ночью
Бабушка проснулась, вышла во двор и услышала, как истошно мычит Зорька, а внутри коровника, будто стадо буйволов скачет. Доски изнутри гнулись и скрипели, стены ходили ходуном… Корова кричала страшно, потом захрипела, смолкла… Внутри еще какое-то время бушевало, потом все стихло.
Бабка в панике кинулась к соседям, позвала мужиков. На рассвете отперли замок, вошли. Изумлению и ужасу не было предела. Зорька лежала на земле, хрипела, но еще дышала, смотря на людей полными слез глазами. Все стены до самого потолка были иссечены, исцарапаны будто когтями, дерево лохмотьями свисало со свежих борозд.
А наверху, на пятиметровой высоте, висела привязанная хвостом к потолочной балке мертвая двухмесячная телочка Дианочка…
Мужики не знали, как ее снять оттуда, а уж кто все это натворил, они и представить не могли.
– Я знаю, – Игорь посмотрел на перстень. – Знаю… Он это… никто больше…
– Да кто, он-то? – мужики заволновались.
– Он… - Игорь, молча, вышел на двор и бегом помчался на почту.
Набрал межгород. Мать взяла трубку:
– Игорь? Ты?
– Я мама! Как вы там?
– Как мы там? Вот так! Друг твой Юрка погиб, убило электричеством!
– Как? Не может быть! Мама! Что случилось-то?
– Полез вчера лампочку в люстре менять, его и ударило насмерть…
Игорь не верил.
– Юрка, он же… Как же так? – он бросил трубку, выскочил на улицу. Воздуха не хватало, что-то давило, душило.
– Юрка!!? Е-мое… - он брел, опустив плечи по асфальтовой дороге, не зная куда идет и зачем. Не уследил, как оказался далеко за деревней, на скоростной трассе. Шел, совершенно оглушенный, подавленный страшной новостью и все думал, думал…
– Юра, Юра, Юра, – билось в мозгу. – Как так? За что?
Страшный оглушающий лязг, грохот, пронзительный скрип визжащих тормозов, напугали его, горячий воздух ударил волной, обжег лицо, резко толкнул в грудь… Буквально в полуметре от него, чудом остановился груженный щебнем огромный самосвал. Остро пахло жженой резиной. Водитель выскочил с испуганными белыми глазами и, поняв, что ничего не случилось, дико закричал истошным срывающимся голосом:
– Бога моли, щенок, что жив остался!
Дальше следовал поток отборной брани ошалевшего от страха и радости шофера.
Игорь стоял, ничего не понимая…
– Бога моли! Жив остался! Бога моли! Бога моли! Жив! – фразы автоматной очередью бились в голове. – Бога? Юра!?? Живой! Я живой!
К нему стало возвращаться мышление. Мужик поорал еще немного и уехал.
Очнувшись окончательно, Игорь стал ловить попутку, чтобы добраться до
Часть 3
Он стоял перед кафедральным собором, устремившим сияющие на луковицах куполов золоченые кресты прямо в пышущее жаром душное небо. Под палящими острыми солнечными лучами, безжалостно расплавляющими гудящую голову, Игорь смотрел, как в открытые настежь двери церкви входят и выходят крестящиеся и кланяющиеся низко люди.
Высоко над дверями смотрел на всех лик Спаса Нерукотворного и куда бы ты ни отошел, под каким бы углом зрения ни оказался, Он всегда смотрел тебе прямо в глаза, проникая взглядом в самую душу и вызывая восторженный трепет неизъяснимой радости духовного общения.
Смутные чувства тревожно блуждали, вызывая неясное смятение сознания. Игорь хотел, но не мог войти в храм. Что-то не пускало, ноги, дойдя до невысоких ступеней входа, отказывались повиноваться. Он несколько раз отходил назад и снова пытался подняться по ступеням. Ничего не получалось. В открытый дверной проем, он четко видел лица молящихся, ярко горящие восковые свечи, иконописные образа святых. Шла вечерняя служба, и ангельские голоса кристальной чистотой исполняли канон.
Пытался осенить себя крестным знамением и не мог, руки безвольно висели. То есть они могли делать все, что угодно, но креститься отказывались совершенно. Это было так странно, тем более что он уже ни один раз бывал здесь. В детстве с родителями, потом с друзьями. Ставили свечи, поминали умерших родственников, слушали молитвы. Было очень торжественно, душа слегка робела от великолепия убранства и серьезной сосредоточенности прихожан, трубного гласа певчих… Незримо, каким-то наитием, ощущалось, будто происходит нечто такое, что невозможно выразить никакими словами, можно только понимать, осязая это неведомым чувством, возникающим только здесь, в храме.
Он понял, что не сможет войти. Глядя на Спаса, пытался прочесть короткую молитву и не вспомнил ни одного слова. Церковь не принимала его, не пускала за Порог. Игорь стоял, и слезы ручьями текли по соленым щекам.
Он не вытирал их, вспоминая друга, раздавленную горем бабку, Надю… Вдруг всплыло страшное лицо барона. Смотрел на Спаса, а видел бородатого цыгана. Неожиданно Игорь сокрушенно завыл, заскулил жалобно, затоптался на месте, заскрежетал зубами от бессилия…
– Молодой человек, что с Вами? – пожилая женщина смотрела с испугом. – Чем помочь?
– Мне нужен кто-нибудь… Батюшка… Позовите, – еле слышно прохрипел сквозь плотно сжатые, не открывающиеся губы. Его колотил озноб, в глазах все плыло и раскачивалось.
Женщина отошла и вскоре появилась в сопровождении священника в длинной черной рясе и высоком клобуке. На груди висел большой серебряный крест, ярко искрясь в солнечных лучах.
– Вот… - подвела его к Игорю.
– Что случилось? – батюшка был уже немолодой, но крепкий телом. Густая с проседью борода оттеняла ясные, совершенно не замутненные ничем земным, глубокие светлые глаза, смотревшие ласково и все понимающе.