Сентиментальный детектив
Шрифт:
Скударь подковырнул:
– А ты в это время по полной программе отрываешься!
– С тобой оторвешься. Цербер.
Рассмеялись. Дарья взяла на себя роль радушной хозяйки. Она приготовила вкусный ужин, а потом заявила, что нечего ехать ему в общежитие. Пусть остается у нее ночевать. Позавтракают и поедут в институт.
Скударь согласился, решив сэкономить на времени. С крестьянской основательностью он обложился карандашами, учебниками и бумагой. Дарья ему сказала:
– Если тебе что не понятно, ты спрашивай, не стесняйся.
Больно она ударила по его самолюбию. Но дивчина действительно много знала. Даже слишком.
– Не пойму я, правые, левые! Что они не поделили, Троцкий и Сталин?
– Папа считает так, – стала она рассказывать. – После революции, образовалось два политических клана. Один «сталинский» во главе со Сталиным, а второй «ленинский» во главе с Троцким. Ленинская гвардия сделала революцию и решила почить на лаврах, ездить в царских, пульмановских вагонах, есть рябчиков, лечить своих жен на курортах в Баден Бадене и ждать мировой революции. А для этого создала кулак интернационалистов революционеров. Для Европы создала.
А вторые, вроде моего папы, решили ничего не ждать, и начали строить социализм в одной стране. Теперь представь, ты ешь рябчиков, и говоришь, что в одной стране без Европы ничего не получится, а я должен вместо тебя строить завод и рыть котлован. Что ты сделаешь?
– Я тебе тоже лопату дам. – сказал Рюрик. Дарья согласно кивнула головой.
– Правильно! Папа тоже так считает, что Сталин заставил всю «ленинскую» гвардию, которая только и умела, что статейки пописывать, вкалывать по полной программе, а кто был не согласен, тот попал в мясорубку. Так был построен сталинский социализм.
Скударь обвел глазами стены, сплошь увешанные живописью.
– Неплохой социализм в одной стране был построен для отдельных лиц. Теперь выходит, что вы превратились в «ленинскую» гвардию, а я, приехавший из деревни, в сталинскую.
– Пожалуй! – согласилась Дарья. – И так без конца, рубится одна голова, за ней другая. В любой революции так. Пирог один, а желающих откусить много. Ты не бери особенно в голову. Эти учебники такая муть.
– А кто же прав был?
– А никто! Ни Сталин, ни Троцкий. Есть экономические законы, которые никому отменить нельзя. Ты с моим дедом поговори. Погоди, познакомлю. Он у меня в блоке состоял. Ну, вот, он утверждает, что до тех пор пока будет существовать труд и производство материальных ценностей, а заодно и прибавочной стоимости, будет существовать классовое общество. Бесклассовое – это утопия. И равенство – это утопия. Просто это будет общество эксплуатации более высокого порядка, основанное на общей собственности, и на другом экономическом законе – экономии рабочего времени. Будет новый класс наверху, изобретателей. Сто лет назад новый класс нельзя было рассмотреть. Он только рождается, только начинает проклевывать скорлупу. А рабочие так и останутся у станка, а крестьяне у борозды. Это не я придумала. А еще дед говорит…
– А как бы с ним, с твоим дедом, поговорить?
– Успеешь! Он на даче живет. Ты вина хочешь выпить?
Какой же дурак от вина откажется. Скударь согласно кивнул головой. Она запудрила ему мозги и еще спрашивает. Появилось вино. Скударь забыл про учебники и стал спорить с нею по частным вопросам.
– Если ты ко мне приставать не будешь, – заявила Дарья. – Я приду и все тебе на пальцах разложу.
Сердце у Скударя гулко заколотилось. Все последние дни, что он возил Дарью, она стояла перед его задумчивым взором, словно бы в первый, тот незабываемый день; обнаженная, белая, пухлая, и нестерпимо желанная. Он, как вор, еще только примеривающийся к намеченной добыче, встречая ее у подъезда института, незаметно для нее скользил взглядом по спине, опускался ниже, разглядывал чуть полноватые ноги, а в машине, за волнующим пушком и завитушками белокурых волос старался рассмотреть белую, лебединую шею. Она заметила его откровенный, нездоровый интерес и насмешливо спросила:
– Нравлюсь?
– Нет! – соврал Скударь.
– А чего ж тогда рассматриваешь?
– Ухи разглядывал, маленькие они у тебя.
– Не ухи, а уши! Ну и что, что маленькие?
Скударь взволнованно посмеиваясь и стараясь скрыть неловкость, подковырнул ее:
– С такими ушами арбуз хорошо есть, не пачкает он ухи.
Дарья изумленно вскинула брови, и сердито спросила:
– А еще что ты разглядел?
И вдруг зарделась, рассердилась и надолго отвернулась, рассматривая спешащих по зимним тротуарам людей. Впервые она увидела в нем не водителя, а мужчину. И вот теперь вылезла с этим предложением. У Скударя сел голос, он хрипло ответил:
– Не буду приставать!
– Тогда двигайся.
В теплой пижаме, она забралась на другой конец постели. Выпили, покурили, забыли про спор и тесно прижались друг к другу.
– Ты же обещал не трогать!
– А я и не трогаю.
– Нахал! Отодвинься.
Скударь только к утру поладил с Дарьей. Сволочь Пижон клепал на девчонку. Ничьей до него она не была.
– Ты зачем это сделала? – спросил он ее. – У меня есть своя девушка.
Дарья огорошила его своим ответом.
– А меня и так замуж возьмут. У меня папа подпольный миллионер. А это не так и сладко, как пишут в книгах.
Пришлось Скударю доказывать, как это сладко. Все эти дни Арина подыскивала оправдание своему поступку.
– Ты чистый. Пусть тот, кому я достанусь, ест надкусанное яблоко.
Никуда они не выходили, а провели всю неделю за учебниками, перемежая впитываемые знания, с поцелуями и беготней по огромной квартире. Дарье понравилась роль домашней хозяйки.
В один из их последний дней перед приездом родителей, она спросила, а не мог бы он ей посвятить стихи?
– Я их никогда не писал.
– Попробуй.
И вот вместо того, чтобы слушать лекции, он, как каменщик, который подбирает нужные по размеру камни, прежде чем уложить их в стену, весь день тасовал созвучья и слова, пока не написал небольшое стихотвореньице.
– Написал? – спросила она его вечером, когда они приехали к ней домой.
– Аж два. Частушки и лирику.
Дарья захлопала от радости в ладоши.
– А петь ты умеешь? – спросила она.
– Мне бы гармошку.
– Хм… – воскликнула она. – Что ж ты раньше молчал. У папы есть гармошка и баян. Тебе что принести?