Сенсация
Шрифт:
— Нет. И мне не нравится ваша недоброжелательность. Вы должны радоваться успеху подчиненных. Рыцарство — очень удобная форма отличия. Оно не будет стоить нам ни пенни. Как я говорил, такие награды надо распределять очень осторожно, но при разумном использовании они придают газете особую солидность.
— Это означает большее жалованье.
— Он его получит. А еще я устрою ему банкет. Пришлите ко мне секретаря по внешним сношениям. Я сейчас же велю ему заняться этим.
2
На
— Еще одна кандидатура для рыцарского звания, — раздраженно сказал премьер. — Таппок. Безденежного вознаграждения.
— Да, дядя Мервин. Вы… мы будем это как-то мотивировать?
— Он от Коппера. Напишите «За вклад в литературу». Коппер давно ничего не просил, я уже начинал нервничать. Сам напишу ему, что все в порядке. А вы можете известить Таппока.
— Хорошо, дядя.
Позднее секретарь сказал своему коллеге рангом пониже:
— Еще один день рождения. Таппок, литератор. Ты, случайно, не знаешь такого?
— Знаю, он часто обедает у тети Агнес. Пишет мерзко.
— Черкни ему, что дело в шляпе.
Через два дня Джон Кортни Таппок обнаружил среди счетов письмо, в котором было сказано:
«ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ПОРУЧИЛ МНЕ СООБЩИТЬ ВАМ, ЧТО НАПРАВИЛ НА РАССМОТРЕНИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СВОЮ РЕКОМЕНДАЦИЮ ПОСВЯТИТЬ ВАС В ОРДЕН КАВАЛЕРОВ БАНИ ВТОРОЙ СТЕПЕНИ».
— Ну и ну, — сказал Таппок, — это, наверное, Джулия.
Миссис Ститч жила в том же доме. Он приехал и сел к ней на постель. Она завтракала. Выбрав момент, он сказал:
— Кстати, вы слышали, что мне дают рыцарское звание?
— Кто дает?
— Король и премьер-министр… Я серьезно… Сэр Джон Таппок, представляете?
— Право…
— Это вы сделали?
— Право… не знаю, что и сказать, Джон. Вы рады?
— Так сразу трудно ответить… очень неожиданно. Но, пожалуй, да… Скорее всего да… Знаете, я в самом деле рад!
— Хорошо, — сказала миссис Ститч. — Я тоже очень рада. — И добавила. — Возможно, я действительно имею к этому отношение.
— Джулия, вы ангел. Но как вам это удалось?
— Фирма Ститч может все! Мне казалось, что вас огорчила та газетная история.
Позднее, когда Алджернон Ститч вернулся с охоты на куропаток, она сказала:
— Алджи, что происходит с премьер-министром? Он дает Джону рыцарское звание.
— Джону Гассовею? Ничего удивительного, он ходит за премьером с протянутой рукой с тех самых пор, как мы победили.
— Нет, Джону Таппоку.
Алджернон Ститч нечасто выказывал удивление. Но сейчас выказал.
—
И после долгой паузы добавил:
— Много работает. Сдает. Жаль.
3
— Что из вашего багажа облагается пошлиной?
— Ничего.
— Как, совсем ничего?
— Я это все купил в июне в Лондоне.
— Все?
— И не только это. Еще было каноэ…
Таможенник придвинул к себе ближайшую из коробок, которые резко выделялись на фоне вещей других пассажиров. Затем он прочел фамилию на багажном ярлыке, и его отношение изменилось.
— Простите, сэр, вы, случайно, не тот самый мистер Таппок из «Свиста»?
— Наверное, да.
— В таком случае не смею беспокоить вас, сэр… то-то обрадуется моя супруга, когда узнает, что я вас видел! Мы о вас столько слышали в последнее время!
Казалось, все много слышали о Уильяме в последнее время. С того момента как он ступил на окраину англоговорящего мира в Марселе, он чувствовал себя объектом нескрываемого любопытства. Добравшись в вагоне-люкс до Парижа, он купил «Свист». Первая страница почти целиком была посвящена подготовке Женской антарктической экспедиции, но в центре ее красовалось объявление в рамке:
Читайте в завтрашнем выпуске «Свиста» неподражаемый и откровенный рассказ Уильяма Таппока, чье имя вошло в историю журналистики, о его феерическом взлете к славе. Как чувствует себя человек, несущий правду двум миллионам подписчиков? Как чувствует себя человек, поднявшийся за одну неделю к вершинам популярности? Таппок расскажет вам.
Это было накануне. На другой день, в Дувре, Уильям купил последний выпуск. Там над факсимиле его подписи и паспортной фотографией, наложенной на эсмаильский пейзаж и увеличенной до самого почетного размера, помешалась обещанная исповедь.
«Два месяца назад, — говорилось в ней, — когда лорд Коппер оторвал меня от рабочего стола в „Свисте“ для того, чтобы поручить мне самый ответственный репортаж нашего столетия, я почти ничего не знал о международной политике и никогда не был в Эсмаилии. Мне предстояло соперничество с опытом, интеллектом и знаниями самых маститых журналистов цивилизованного мира. У меня не было ничего, кроме юности, жажды успеха и того, что называется чутьем. Двухмесячная борьба умов…»
Дальше Уильям читать был не в состоянии. Сгорая от стыда, он повернул к поезду. По платформе бродил рассыльный с телеграммами, оглашая воздух монотонными, долгими и грустными, как крик чайки, возгласами. Уильяму в его помрачении показалось, что тот кричит: «Та-аппок, Та-аппок!», и он виновато пошел ему навстречу. Рассыльный нес на шесте лист картона, и на нем отчетливо было написано «Таппок».