Сен-Жермен

Ишков Михаил Никитич

В соседней комнате завозился слуга.

– Шамсолла, - окликнул я его.
– Умываться!..

Шамсолла, омусульманенный армянин (в душе, как он утверждал, сохранивший верность вере предков) засуетился, распахнул дверь. Я встал с постели, накинул халат из малинового бархата-махмаля, заглянул в деревянный ларец с припасами. Вот несчастье - у меня кончались запасы французского мыла! В Персии очищают лицо и руки с помощью какой-то вонючей гадости, вываренной из овечьего сала и золы странно пахнущих трав. Тинатин, высокая, стройная, с легким румянцем на щеках вошла в комнату. В руке она держала медный кумган. Шамсолла, поджидавший её у порога, последовал за ней

с тазиком.

Вконец испортила настроение мысль, как же мне обращаться к Тинатин? Мадемуазель?.. Едва я вспомнил это слово, и в памяти заблагоухали плечи графини Франсуазы де Жержи, я почувствовал сладость губ Жази, маленькой, лихой авантюристки, пытавшейся оседлать меня, чтобы на пару объегоривать падких на мистические тайны вельмож. Словно я какой-нибудь Калиостро, который без всяких на то оснований ловко втерся в число моих учеников. Другие женщины-подруги, весь букет Запада в то мгновение всплыли в памяти. Я вовсе не желал менять их ласки на железные объятия этой тифлисской красавицы. Она была дитя востока, она сама олицетворяла восток, упрямый, жестокий, лукавый, живущий согласно некоему тайному, ехидному замыслу, который западный человек - этот проклятый фаранг - никогда не сможет разгадать. Восток казался мне зеркалом, в которое я смотрелся и никак не мог различить знакомые вроде бы черты.

Неожиданно в мою спальню ворвалась мать Тинатин и с порога закричала.

– Милости прошу, батоно Жермени! Прошу милости! Беда не приходит одна.

Вслед за ним в комнату вошел смущенный, подкручивающий усы Деметре. Он пытался унять Кетеван.

Я зевнул, сидя на кровати, поправил ночной халат, снял колпак и спросил.

– Что случилось, почтенная Кетеван?

– Только что деверь приходил. Ему в царских покоях намекнули, повелитель, мол, желает взять Тинатин в свой гарем. Старший евнух пытался выяснить, сколько мы хотим за дочь.

Я озадаченно посмотрел на хозяйку. Это было что-то новое. Хозяин Персии ведет торг из-за женщины? Мне рассказывали, что в подобных случаях к дому высылается отряд телохранителей-гулямов. Плату оставляли осчастливленному отцу, а жертва либо выходила по собственной воле, либо её выводили силой.

– Вы полагаете, что я в состоянии перечить воле Надир-хана?
– спросил я.

– Что вы, уважаемый Жермени!
– всплеснула руками Кетеван.
– Дело в том, что посредник намекнул, что Надир-хан предъявит свои права на Тинатин только в том случае, если она... несверленная кобылица. К тому же он требует, чтобы дочь перешла в мусульманство. Повелитель не будет возражать и не затаит в сердце обиду, если Тинатин течение месяца выйдет замуж за христианина, но об этом должно быть объявлено публично.

– Я никогда не опоганюсь!
– воскликнула присутствовавшая при разговоре девушка.

– Что я тебе говорила!
– Кетеван закричала на мужа и ткнула пальцем в сторону дочери. Тот заметно оробел, ещё яростнее принялся крутить усы. Что за маленькую дрянь ты вырастил! Что за упрямицу!.. Кто сможет обуздать эту кобылицу!.. Доведет она нас до беды. Всю нашу семью прирежут, всех изничтожат!..

Женщина как обычно неожиданно и бурно разрыдалась.

– Ну, так выдайте её поскорее замуж. Неужели охотников до вашей спелой сливы не найдется?
– посоветовал я.

– Я ни за кого не пойду!
– заявила Тинатин и притопнула ногой, затем бросила на меня короткий одобряющий взгляд, однако я не растаял. Даже не обмяк... Голос разума подсказал, что вряд ли провидение имело в виду отправить меня за тридевять земель, чтобы сочетать браком с этой тигрицей. Она

была прекрасна, спору нет, но всего в ней было чересчур. Эта девушка была создана для гарема. Она могла бы стать его украшением, особенно среди множества подобных созданий, вряд ли уступающих ей по части женских прелестей. В этом интимном кружке она вполне могла бы исполнять роль первой скрипки. Как, скажем, в симфониях Гайдна. Но жить с ней единственной, с утра до ночи выслушивать её виртуозные трели: "Манана, Манана!.." - и заодно исполнять на ней нечто заздравное, ненасытное, лишающее сил и укорачивающее жизнь - для разумного человека это было выше сил.

– Бракосочетание в мои намерения никак не входит. Здесь, в Персии, я проездом и полагаю, что никогда не давал повод считать меня претендентом на руку вашей дочери.

Этот ответ напрочь сразил изумившуюся Тинатин. Она привыкла к любой форме проявления пробуждавшихся при её виде чувств - от пылкой благодарности, сочинения восторженных стихов, падений на колени до трепетной невозмутимости и едва сдерживаемого волнения в голосе. Но холодность! Вежливый, решительный отказ!.. Девушка густо покраснела, прижала ладони к щекам и стремглав выбежала из комнаты. Подобная несдержанность вконец озлобила меня. Пусть её сверлят более охочие до подобных страстей молодцы. Терпеть женщину подобного буйного нрава в своем доме? В этом было что-то откровенно-буржуазное.

– Прошу освободить меня, - веско продолжил я, - от всякого рода ходатайств, просьб, принуждений. Это выходит за рамки приличий. Вы благородный человек и должны понимать, что подобные требования наносят мне оскорбление и как человек чести я буду вынужден защитить её.

Я ожидал, что Деметре вспылит, однако хозяин разволновался ещё сильнее. Страх так и сочился из него.

– Ах, уважаемый Жермени, разве это я принуждаю вас к браку? Разве мы с Кетеван могли мечтать о такой великой чести, чтобы советник самого правителя, беглербек западных земель, картвели*, наконец, - согласился принять участие в её судьбе. Это воля самого Надир-хана.

– То есть?..

– Посредник в конце упомянул, что могучий Надир-хан обмолвился, мол, лучшего жениха, чем проживающий в нашем доме мудрый Талани, Тинатин не подобрать.

– Ну и что! Это не более, чем пожелание.

Они оба уставились на меня в немом изумлении.

– Да кто ж подойдет к ней после такого предупреждения, - тихим голосом попыталась вразумить меня Кетеван.
– Кому голова на плечах не дорога?

Она помолчала, потом уже более спокойно и даже с некоторой пылкостью добавила.

– Да, отец баловал Тинатин, но она хорошая, добрая девочка. Она будет верная жена и не посрамит вашу честь. Она сумеет защитить свое и ваше достоинство.

"Ага, с кинжалом в руке..." Я на мгновение представил Тинатин при французском дворе, при любом немецком, в самом захудалом курфюрстшестве, где на женщину смотрят исключительно как на объект для наслаждения, - и мне стало жарко. Скольких кавалеров она уложит прежде, чем её заточат в Бастилию? Нельзя и помыслить, чтобы прямо и грубо отказать в ласках таким пройдохам и охотникам за чужими женами, как герцоги Лозён, Шуазель или сам герцог Орлеанский. Сам король Луи XY тоже хорош. Я представил её на высоченных каблуках, вынуждающих женщин подавать вперед грудь, в платье с огромным вырезом впереди, насчет которого в придворных кругах шутили: "Женщина желает, чтобы он был настолько велик, чтобы две мужские руки могли удобнее проскользнуть вовнутрь, хотя они не имеют ничего против того, чтобы он был ещё больше".