Семья
Шрифт:
Мерлин любил шастать по старым кладбищам — что и пригодилось «Беги-городу». Но кирпичной стенки на Семеновском он вспомнить не мог. Получив от Льва Кирилловича технику, он сел в троллейбус и поехал разбираться.
Кладбище выглядело оптимистически — оно потихоньку зазеленело. Мерлин полюбовался, как разбухли почки на сирени — сирень в начале весны была его любимицей, но особенно он ждал, когда разрастутся огромные почки на каштанах, они еще в детстве поразили его великолепием. Еще ему нравились почки на декоративных кустах возле дома — они в начале апреля явственно светились, и потом
Народу на кладбище было немного — в будни навещают дорогих покойников только пенсионеры. Мерлин забрался в самый дальний угол, где уже давно не хоронили. Там был именно такой пейзаж, который ему нравился — никаких клумб, никаких пластмассовых цветочков, что-то покосилось, что-то рухнуло, но общее настроение в весенний день хорошее: жизнь продолжается!
Стену он в конце концов нашел. Побродив вокруг, догадался, который холмик в давние времена исполнил роль клумбы, попытался восстановить нужный ракурс, нащелкал дюжину снимков…
А когда развернулся, чтобы уходить, увидел Джимми.
Она стояла шагах в двадцати от Мерлина и тоже смотрела на стенку. Просто стояла.
Мерлин замер в недоумении: окликать, не окликать, подходить, не подходить? Она явно видела его, не могла не видеть. Но даже рукой не помахала.
Он ощутил неловкость: взрослый человек, мужчина, а торчит, как пень, нужно что-то делать, пусть она видит — он занят, он явился сюда с целью. На шее висел фотоаппарат — вот, значит, и надо снимать окрестности, а не торчать! Мерлин со всей неуклюжестью семнадцатилетнего чудака стал показывать, как именно он занят делом, как ищет ракурсы, как выстраивает кадр.
А она смотрела — не то чтобы издали, двадцать шагов — это так немного, но вот просто смотрела, не сокращая дистанцию.
Она была немного не такой, как всегда: распустила хвостик, жесткие прямые волосы падали вдоль лица. Вид был какой-то не кладбищенский — ну, какая женщина додумалась бы прийти сюда в черных штанах и косухе с заклепками? Мерлин знал, что она почти ничего другого не носит, и уважал ее за такое разумное постоянство; женщины, одетые на женский лад, как его мать, в прямые юбки до колена, жакетики и джемперочки, ему страх как не нравились. А стройные девчонки вроде Кузьки могли нацепить что угодно — их испортить, как ему казалось, было невозможно.
Джимми исчезла так же загадочно, как появилась. Он, найдя хороший ракурс, щелкнул покосившийся крест, бросил взгляд в ее сторону — а ее уже не было. Тогда и он пошел прочь. Вечером выходило на старт пять команд, они заказали все, что нашли на сайте, и погоню, и перестрелку, и путешествие на катере к Лебединому островку, где ждал конверт с новым заданием. Так что следовало основательно поесть и вздремнуть.
Джимми, руководя последними приготовлениями, даже не посмотрела на него. Видимо, посылала мессидж: я тебя не видела, ты меня не видел, а Семеновского кладбища вообще в природе нет!
Пусть так, подумал Мерлин, пусть померещилось. Но давняя картинка с Семеновского кладбища — вот она, висит над чайником. Теперь бы еще узнать, где мостки через речку…
Зачем
При этом он считал, что имеет друзей. Кузька действительно была настоящим другом, но прочие не выдержали бы и простенькой проверки на вшивость. Ему и в голову не приходило проверять Чичу, Слая, Ахмедыча. И он даже не задумался, почему, с появлением в жизни «Беги-города», практически перестал общаться с ними.
— На выход! — приказала Джимми.
Пять машин с экипажами, жаждущими приключений на свою задницу, уже стояли внизу, а Волчище, которому выпало дежурить на первом пункте, убрался четверть часа назад.
Ночка выдалась бурная — кроме прочих недоразумений, подвыпившие игроки опрокинули катер, и их с трудом удалось выловить из ледяной воды. В семь утра игра завершилась.
— Всем спать, — распорядилась Джимми. — Вечером выходим на связь. Я сдеру с этих козлов за моральный ущерб — и будет нам банкет.
Морального ущерба было навалом — если бы кто-то из идиотов утонул, разборки с полицией хватило бы надолго.
«Беги-горожане» выкатились на улицу. Спать никому не хотелось.
— На базаре уже чебуречная открылась, — сказал Клашка. — Пошли, а? Если чего-нибудь не съем — кого-нибудь загрызу.
Клашкой парень стал из любви к проржавевшему Западу. Имя «Николай» казалось ему каким-то тупым и деревенским, он сам себя произвел сперва в «Никласа», потом в «Клауса». А что еще можно извлечь из имени «Клаус»? Вот то-то…
Хотя фарш в чебуреках вряд ли был полезнее, чем фарш в пельмешках, Мерлин слопал три штуки, потому что чебуреки в семь утра с Клашкой — это тебе не материнские пельмешки. Это, можно сказать, круто, потому что базар в такое время — место очень занятное.
— Наверно, она вычеркнет Лебединый островок, — сообщил Клашка. — И вообще все, что на воде. А жаль, клиентам очень нравится. Воображают себя пиратами и флибустьерами.
— А что у нас еще на воде? — спросил Мерлин. Поскольку он оказался в «Беги-городе» весной, то и не знал о летних маршрутах игр. Вчерашняя была первой вылазкой такого рода.
— Знаешь, прошлым летом было много. Ты на Берладке бывал?
— Ну, бывал.
Берладка, лесная речушка, впадала в Истрицу, на берегу которой летом жил Мерлин.
— Там есть заброшенный дачный поселок. То есть, там еще при советской власти какой-то завод поставил летние домики, а потом и завод пропал, и дорога к ним испортилась, и даже землю, кажется, кто-то взял в аренду…