Семья мадам Тюссо
Шрифт:
Все-таки нельзя в старости жить вдвоем. Все-таки старость – это честный союз с одиночеством. Да еще союз с банковским вкладом, если он есть. Банковский вклад решает все проблемы, а не муж-алкоголик, от которого проку нет. Но за неимением вклада приходится мужем довольствоваться, на безрыбье и рак рыба.
– Ну что ты встал в дверях, как истукан? Помоги.
– Чем помочь, Леночка? Ты скажи, я все сделаю.
– До туалета помоги дойти. Я встать не смогла. И тебя не дозовешься. Не слышал, что ли?
– Нет, не слышал. Спал крепко. Давай помогу. Рукой за шею меня обхвати…
Он склонился
Так и тащились до туалета – в жалком объятии совместной немощи. Николай дышал трудно, с надрывом, она висела на нем, не чувствуя ног. В какой-то момент в суставах остро вспыхнула боль, и она вскрикнула страдальчески, чуть не осев на пол. Но боль утихла, зато руки у мужа, она почувствовала, тряслись в последнем отчаянном напряжении, на исходе сил. Понятно – с похмелья.
Потом так же тащились обратно. У обоих лица от напряжения мокрые. Дышали отрывисто, сипло, почти в унисон. И апогеем – облегченный вздох Николая, когда она без сил отвалилась на подушки. Закрыла глаза, проговорила едва слышно:
– Нет, я больше такой пытки не вынесу. Да и ты в другой раз меня уже не дотащишь. Надо что-то делать, причем срочно. Принеси телефон.
– Что, Леночка? Не понял…
– Телефон, говорю, принеси! Глухомань старая! Пить меньше надо, чтобы лучше слышать!
– Так вот он, телефон, у тебя на тумбочке.
– Ах, да. Я сейчас Валечке позвоню, чтобы пришла, ты ей дверь откроешь. Только бы она не убежала на дежурство. Только бы дома оказалась.
Валечка была бесценной соседкой по площадке, работала врачом-терапевтом в районной поликлинике. На Валечку молились все соседи от мала до велика, потому как она была женщиной доброй и никому в помощи не отказывала. Гиппократ Валечкой бы точно гордился, особенно на фоне стремительно уходящей в небытие пафосно клятвенной любви к больному человеку, Гиппократом же и придуманной.
Трубку взял Валечкин муж, скромный милый Аркаша. Выслушав настойчивую просьбу срочно позвать к телефону Валечку, вздохнул и проговорил с жалобной досадой:
– Валя только-только с ночного дежурства пришла, Елена Максимовна…
– Мне она срочно нужна, иначе бы я не звонила! Если говорю – позови, значит, надо позвать! – холодно бросила она в ответ, раздражаясь на его невразумительно выраженную досаду.
Аркаша, по всей видимости, впал в ступор. Елена Максимовна всегда знала за собой этот момент – многие люди на ее холодные выпады именно так и реагируют. Присутствовал в этом посыле какой-то особенный волевой момент, оттого и реакция была соответствующая. А пока реакция продолжается, можно их тепленькими брать, любой каприз исполнят. Наверное, это не очень хорошо и не очень правильно с точки зрения человеколюбия, но ведь сами напрашиваются! И в данном конкретном случае… Что за двойные у Аркаши стандарты? Хочешь пожалеть жену – откажи наглой соседке, нахами, в конце концов! А если позиционируешь себя как интеллигент в пятом поколении и не можешь допустить большего «хамства», чем невразумительная досада, то
– Хорошо, Елена Максимовна, сейчас я ее позову.
– Давай. Жду.
Валечка даже не поздоровалась, промямлила в трубку замирающим от усталости голосом:
– Что случилось, Елена Максимовна?
– Ой, Валечка, в двух словах не расскажешь… Беда у меня. Может, зайдешь?
– Какая беда? Наверное, лучше «Скорую» вызвать? Я с ночного дежурства.
– Нет, нет… Не надо «Скорую». Ты зайди, я все объясню. Прямо сейчас зайди! Коля тебе откроет.
– Хорошо… Через пять минут буду.
Николай успел натянуть спортивный костюм, стоял в дверях спальни, как солдат на страже, ждал приказа.
– Сейчас она придет… Иди открывай дверь. И расческу мне принеси! И зеркало… Может, успею космы прибрать.
Валечка выслушала ее с дежурным участием на лице, вздохнула и задумалась, будто собираясь с мыслями. Наверняка мысли были не очень хорошие, и Елена Максимовна не выдержала, предложила с осторожностью:
– Может, мне в стационар лечь, а, Валечка? Дашь направление?
– Нет, Елена Максимовна, госпитализация ничего не даст, к сожалению. Суставы – такая коварная штука. И возраст у вас. Мы уже все делали, что можно было сделать, вы же знаете. И таблетки, и уколы, и процедуры в стационаре. Весь потенциал полностью исчерпан. Придется вам привыкать.
– То есть как это – привыкать? Что значит – привыкать? Думай, что говоришь!
– Я знаю, что говорю, Елена Максимовна. Я врач.
– То есть… Ты хочешь сказать, что я вообще встать не смогу? Но я должна встать! Я все равно буду пытаться вставать!
– А вот истязать себя без пользы не надо, Елена Максимовна. Упадете, ноги переломаете или, не дай бог, шейку бедра.
– Но что мне делать? Ведь можно же что-то сделать? Есть же еще какие-то дополнительные методы лечения… Неужели мне не помогут?
– В нашем стационаре – нет.
– А где?
– Поезжайте в швейцарскую клинику, там помогут. Может быть.
– Издеваешься?
– Нет, я не издеваюсь. Это вы задаете неправильные вопросы. Я понимаю ваше отчаяние, но… Надо принимать реалии жизни, другого выхода нет. Зовите детей, пусть решают вопрос. Вам нужен постоянный организованный уход, вы же не одинокая женщина, у вас семья есть.
Валечка покосилась на застывшего в дверях Николая, тихо вздохнула и добавила почти интимно:
– И руки более надежные хотелось бы… В общем, зовите Жанну с Юлианом, пусть решают. Если у них ко мне будут вопросы по уходу за вами, пусть обращаются, я проконсультирую.
Валечка ушла, оставив Елену Максимовну в тихом отчаянном недоумении. Впрочем, затишье было обманчивым, как бывает в природе перед грозой – до первой сверкнувшей молнии, до первой эмоции.
Буря нужна. Разрядка. Извержение гнева и слез. Иначе с нахлынувшим обстоятельством не справиться.
– Лен… Ты скажи, что надо сделать, я все сделаю, – опасливо проговорил от двери Николай и тут же втянул голову в плечи, будто знал, что за этим последует. А может, и правда знал. Привык, что всегда выступает в роли провокатора для разрядки.