Семья Ченчи
Шрифт:
Нет ничего удивительного в том, что образ Дон Жуана был введен в литературу испанским поэтом. Любовь занимает большое место в жизни этого народа; там это серьезная страсть, которая подчиняет себе все остальные и даже — кто бы этому поверил? — тщеславие. Так же дело обстоит в Германии и в Италии. В сущности говоря, Франция — единственная страна, свободная от этой страсти, заставляющей иностранцев совершать столько безумств: например, жениться на бедной девушке по той причине, что она красива и внушает к себе любовь.
Во Франции девушки, которым недостает красоты, не испытывают недостатка в поклонниках; мы люди благоразумные. В других местах им приходится постригаться в монахини: вот почему в Испании необходимы монастыри. Девушки в этой стране не получают приданого, и этот обычай обеспечивает там торжество любви. Разве во Франции любовь не загнана в мансарды, где живут девушки, выходящие замуж
Не стоит говорить о Дон Жуане лорда Байрона; это скорее Фоблаз [8] , красивый, но незначительный молодой человек, на которого сыплются самые невероятные блага.
8
Фоблаз — герой большого романа «Приключения шевалье де Фоблаза» французского политического деятеля и писателя Луве де Кувре (1760—1797).
Итак, именно в Италии и именно в XVI веке должен был появиться впервые этот удивительный характер. В Италии в XVII веке одна принцесса говорила, глотая мороженое вечером, после жаркого дня: «Как жаль, что это не смертный грех».
Это чувство составляет, по-моему, основу характера Дон Жуана, а оно, как мы видели, немыслимо без христианской религии.
Об этом говорит один неаполитанский автор: «Разве это пустяк — бросить вызов небу, веря, что оно может в ту же минуту испепелить вас? Этим, говорят, и объясняется острое наслаждение, доставляемое любовью монахини, притом монахини, полной благочестия, знающей, что она грешит, и умоляющей бога о прощении греха с такой же страстью, с какой она предается ему» [9] .
9
Д. Доменико Пальетта. (Прим. автора.)
Вообразим себе христианина, чрезвычайно извращенного, родившегося в Риме в тот момент, когда суровый Пий V возродил и даже умножил мелочные ритуальные предписания, совершенно чуждые естественной морали, которая называет добродетелью то, что полезно людям. Это было время, когда усилилась, наводя на всех ужас, беспощадная инквизиция [10] , настолько неумолимая, что она недолго удержалась в Италии и должна была перекочевать в Испанию. В течение нескольких лет жестоко каралось неисполнение или публично высказанное пренебрежение даже к самым мелким обрядам, возведенным в степень священнейших религиозных обязанностей; наш извращенный римлянин пожал бы плечами, видя, как все трепещут перед суровыми законами инквизиции. «Отлично, — сказал бы он себе. — Я самый богатый человек в Риме, столице мира. Почему бы мне не быть и самым смелым? Я стану открыто издеваться над всем, что эти люди уважают и что так мало достойно уважения». Ибо для того, чтобы сделаться Дон Жуаном, надо быть человеком с душой и обладать живым умом, который ясно разбирается в мотивах человеческих поступков.
10
Св. Пий V Гисльери, уроженец Пьемонта, худощавое и строгое лицо которого можно видеть на гробнице Сикста V, в церкви Санта-Мария-Маджоре, был великим инквизитором, когда его возвели на престол св. Петра в 1566 году. Он управлял церковью шесть лет и двадцать четыре дня. См. его письма, опубликованные г-ном Поттером, единственным человеком у нас, который знает эту область истории. Труд г-на Поттера, обширный свод фактов, явился результатом четырнадцатилетнего кропотливого труда в библиотеках Флоренции, Венеции и Рима. (Прим. автора.)
Поттер (1786—1859) — бельгийский политический деятель и историк, автор обширной «Истории христианства», вышедшей в 1836—1837 годах.
Франческо Ченчи должен был сказать себе: «Каким необыкновенным поступком я, римлянин, родившийся в Риме в 1527 году, в то самое время, когда лютеранские солдаты коннетабля Бурбона в течение шести месяцев безнаказанно оскверняли самым ужасным образом наши святыни, — каким поступком мог бы я проявить свое мужество, бросая в то же время вызов общественному мнению и испытывая при этом глубочайшее удовлетворение? Чем мог бы я удивить моих глупцов-современников? Каким образом мог бы я доставить себе острое удовольствие быть отличным от всей этой черни?»
Римлянину, а тем более римлянину средневековья, не могла прийти
Человека, который мог рассуждать вышеуказанным образом, звали Франческо Ченчи; он был убит на глазах своей дочери и жены 15 сентября 1598 года.
В этом Дон Жуане нет ничего для нас приятного, его характер не смягчен и не ослаблен, как у мольеровского Дон Жуана, желанием быть прежде всего человеком хорошего общества. Он думал о других людях только для того, чтобы показать свое превосходство над ними, воспользоваться ими в своих целях или ненавидеть их. Этот Дон Жуан не знает радостей, рождаемых сочувствием, сладкими грезами или иллюзиями нежного сердца. Ему нужны прежде всего наслаждения, имеющие характер триумфов, которые всякий может видеть и никто не может отрицать; ему нужен список, который дерзкий Лепорелло разворачивает перед глазами печальной Эльвиры.
Римский Дон Жуан не был настолько неловок, чтобы дать ключ к пониманию своего характера и, подобно мольеровскому Дон Жуану, поверять свои тайны слуге. Он обходился без поверенных и говорил только то, что было необходимо для выполнения его намерений. В нем никто не заметил бы признаков искренней нежности или очаровательной веселости, которые заставляют многое прощать Дон Жуану Моцарта; одним словом, портрет, который я собираюсь вам нарисовать, ужасен.
Если бы мне предоставили выбор, я никогда не стал бы описывать этот характер и ограничился бы только его изучением, потому что он скорее вызывает отвращение, чем любопытство. Но должен признаться, что меня просили об этом мои товарищи по путешествию, которым я не мог ни в чем отказать. В 1823 году я имел счастье путешествовать по Италии в обществе очаровательных людей, которых я никогда не забуду; я был, так же как и они, восхищен портретом Беатриче Ченчи, который можно видеть в Риме, во дворце Барберини.
Картинная галерея этого дворца состоит сейчас всего из семи или восьми картин, но четыре из них — шедевры. Это прежде всего портрет знаменитой Форнарины, возлюбленной Рафаэля, написанный им самим. Портрет этот, в подлинности которого не может быть никакого сомнения, ибо существуют копии, сделанные с него в ту же эпоху, сильно отличается от портрета флорентийской галереи, с которого сделал гравюру Морген. Флорентийский портрет вовсе не написан Рафаэлем. Надеюсь, читатель простит мне ради великого имени это маленькое отступление.
Второй знаменитый портрет галереи Барберини принадлежит кисти Гвидо. Это портрет Беатриче Ченчи, с которого сделано множество плохих гравюр [11] . Великий художник прикрыл шею Беатриче куском материи и надел ей на голову тюрбан; он побоялся показать правду во всем ее ужасе, нарисовав в точности костюм, в котором Беатриче пошла на казнь, и изобразив разметавшиеся волосы шестнадцатилетней девушки, охваченной отчаянием. Лицо ее нежно и прекрасно, взгляд больших глаз исполнен кротости; в них — удивленное выражение человека, застигнутого в момент, когда он горько плачет. У нее прекрасные белокурые волосы. В чертах нет ни тени римской надменности или сознания собственного величия, которое зачастую сквозит в уверенном взгляде дочери Тибра, di una figlia del Tevere, как они сами с гордостью называют себя. К сожалению, полутона этого портрета приобрели красно-кирпичный оттенок за двести тридцать восемь лет, отделяющих нас от катастрофы, рассказ о которой будет приведен ниже.
11
Картину Гвидо Рени, находящуюся в галерее Барберини, в Риме, долго считали портретом Беатриче Ченчи. Это предположение и сделало ее знаменитой.
Третья картина галереи Барберини — это портрет Лукреции Петрони, мачехи Беатриче, казненной вместе с нею. Это тип римской матроны, во всей ее горделивой и величественной красоте [12] . У нее крупные черты лица, кожа ослепительной белизны, черные, резко очерченные брови. Взгляд властный и вместе с тем исполненный страсти. Лицо Лукреции составляет полный контраст с нежным, скромным, почти немецким по типу лицом ее падчерицы.
Четвертый портрет, блещущий правдивостью и яркостью красок, является шедевром Тициана; это греческая рабыня, любовница знаменитого дожа Барбариго.
12
Гордость эта проистекает отнюдь не от занимаемого в обществе положения, как на портретах Ван-Дейка. (Прим. автора.)