Семейный подряд
Шрифт:
Она ощущала странную щекотку на переносице. Это ощущение всегда возникало у нее, когда она находилась в какой-нибудь одновременно смешной и проблемной ситуации. Все началось еще с детства. Она помнила эту щекотку и как та внезапно посещала ее, когда Яна, например, пряталась за диваном, а бабушка долго не могла обнаружить ее. Ее распирало от желания окликнуть бабушку и в то же время она стремилась сохранить свое инкогнито. Борьба чувств вызывала щекотку, и тогда Яна морщила нос и ей казалось, что еще секунда и она рухнет в истерику – расплачется и рассмеется одновременно.
И вот сейчас, когда на ее жизнь покушались, когда она чувствовала веселый азарт, некое лихачество и страх, щекотка снова
Наконец, шмыгнув несколько раз носом, Яна отогнала щекотку и, чтобы совсем успокоиться, решила поупражняться с картами. Ее распирало от желания знать, что с ней произойдет в недалеком будущем. Но как только Яна положила ладонь на карту «Взгляд в будущее», ее охватила неумолимая сонливость. Она смежила веки, и тут же попала в какой-то мчащийся поток. Ей казалось, что она несется на колеснице, глаза слепило от яркого сияния солнца где-то впереди, в волосах гудел ветер, в ногах и руках была такая легкость, что Яна с трудом удерживала себя, чтобы не выпрыгнуть, не взлететь… Голова ее свесилась, она не видела больше ничего, кроме мелькающих спиц. Они звенели, срываясь с оси и падая, их тонкий звон наполнил Янины уши переливами металлофона.
И тут вдруг пространство сомкнулось в узкий, изломанный коридор, струящийся бесконечным лабиринтом. Ощущение полета исчезло, увязло в новом чувстве – смутном беспокойстве и непреодолимой тяжести в груди. Сердце стопудовым маятником качалось где-то в гортани, виски горели, изо рта со свистом вырывался жаркий воздух… Страх подгонял Яну. Она бежала, преодолевая усталость и страх. Ужас гнал ее и она мчалась по темному лабиринту, слепо тычась в какие-то игрушечные, словно нарисованные двери, которые не вели никуда, будучи частью стены, и потешались над Яниным отчаянием. Вдруг коридор раздвоился и Яна повернула направо. Она жадно искала выхода, готова была ударяться головой, скрябать ногтями, бить ногами по ребрам этого сумрачного коридора.
Она добежала до сплошной стены – тупик. Страстный, надрывный крик застыл на губах. «Кто-нибу-у-у-дь!..» – задрожал в утробе вопль отчаяния. Она принялась корябать стену, скрести, грызть выступ сырого кирпича… Она слышала тяжелые шаги, которые стремительно приближались. И тогда, изнемогшая и вконец потерявшая надежду, она ринулась назад, навстречу этим грозным шагам. К ее удивлению она никого не встретила и, вернувшись к развилке, побежала в левый отсек. Она неслась как угорелая, загребая ногами гнилостный воздух старого помещения, выплескиваясь из одного закоулка в другой, боясь, что в конце ее ждет еще один тупик.
И снова шаги, но уже не такие тяжелые… Вкрадчивые, ватные и потому, – знала она, еще более опасные. Грянул выстрел, с противным едким свистом вонзаясь в стену, еще один… Где-то совсем рядом. Быстрый, опаляющий лицо выкрик, молнией пронзает гулкое пространство, как обручем схваченное двумя бесконечными параллельными стенами. Поворот, тычок в обитую железом дверь. Рывок – и она распахивается в тусклую пробоину дня. Яна видит крыши невысоких строений, не оглядываясь, бросается вперед, скользит, катится кубарем, падает на кучу песка. Он влажный, холодный, плотный. Яна вскакивает, и, отбросив какую-то ветхую калитку, выбегает в узкий, как ствол пистолета, проулок. Протискивается меж двумя почти смыкающимися вверху стенами, которые ее выталкивают, как пробку из бутылки, на хлюпающую ленивой капелью, захолустную улицу.
Яна изнемогает от усталости, она поворачивает налево, и, по-прежнему чувствуя угрозу, бежит. Мимо проносится цвета мокрого асфальта «девятка» – она хорошо разглядела марку автомобиля.
Яна слышит тяжелый грохот, но оглянуться не решается. Вперед, вперед, главное – темп. Еще быстрее… Покореженный асфальт уходит из-под ног. «Лю-у-у-ди!» Где же та Яна, хладнокровная, молчаливая, неподвижная? Вот ее лицо, маячит над крышами домов… Недосягаемая, как луна. «Лю-у-у-у-ди!»
И тут вдруг чей-то темный силуэт загораживает окно. Яна почему-то сидит. От испуга она шарахается, падает на спинку сиденья и замирает. Силуэт сгибается и перед ней вырастает круглое и потное лицо… Руденко. «Он-то здесь откуда?» – усмехается она. Страх сменяется безудержным хохотом. Нет, она молчит, просто ее нутро хохочет – безмолвно, судорожно, точно у нее в животе безостановочно пульсирует сгусток смеха. Лицо Руденко расплывается перед ней, становится похожим на мутное озерцо. Только усы с отчаянным рвением скрябают стекло, отделяющее ее от лейтенанта. Яна смеется, Руденко говорит, говорит, говорит… И тут вдруг все рушится в серый болотный туман…
Яна вздрогнула, широко распахнула глаза. Сердце бешено колотилось, сдавленное как клещами грудной клеткой. Это был сон? Джемма подняла на Яну беспокойный взгляд.
«Надо же!» Яна поднялась, подошла к окну, отодвинула шторы. На улице светало. Сколько же она была в забытьи? Пощупала голову. «Может, у меня жар?» Она добралась до кувшина с водой, тяжело переступая по ворсистому ковру. Опустилась в кресло. Джемма простерлась у ее ног.
«Та дверь… – Яна зашевелила бледными губами – на ней была какая-то красная пометка. Я это хорошо помню. Старая, покосившаясь, тяжелая дверь… С красной отметиной…»
Вдруг нестерпимо захотелось есть. Поднявшись, она прошла на кухню и сделала несколько бутербродов. Немного подкрепившись, поняла, что должна еще немного поспать, чтобы восстановить силы и успокоить нервную систему.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Когда Милославская проснулась, стрелки настенных часов показывали начало первого. Бушевавший всю ночь ветер под утро стих, и на чистом голубом небе сияло солнце, похожее на лимон. Яна оделась и вышла во двор, неторопясь дошла до калитки. Джемма как ребенок носилась вокруг дома, ей тоже нравилась хорошая погода.
На дороге показалось маршрутное такси, едущее в центр. Яна крикнула Джемме, чтобы та охраняла дом и, подчиняясь какому-то необъяснимому влечению, вышла на улицу и остановила микроавтобус.
Уже через пятнадцать-двадцать минут она шла по улицам, радуясь весне, солнцу и веселому щебету птиц. Незаметно для себя Яна добрела до парка Липки, чугунные ворота которого почему-то оказались закрыты на огромный амбарный замок. Она обошла несколько раз вокруг памятника Николаю Гавриловичу Чернышевскому, прикрывая ладонью глаза от солнца, посмотрела на псевдоготические шпили Консерватории и, закурив, двинулась к Московской, улице, которой недавно вернули ее историческое название. Дойдя до часовни, возведенной год назад под патронажем самого губернатора – чтобы замаливать грехи? – на Театральной площади, она смотрела как играет солнце на покрытой сусальным золотом, приплюснутой луковице, и вдруг обернулась назад.