Семерка
Шрифт:
— Пускай еще радуется, что у тебя есть работа, — вмешался тот третий, который до сих пор не отзывался, то есть Михал. — И ведь, курва, не в Ошоне[170] в Мехове. А что, разве ты не был на кладбище перед тем, как Ирек позвонил, что надо ехать?
— Не был, — отвечал Мачек. — Сегодня я у Ирека с утра дежурю.
— А… — сказал Томек. — Тогда хуёво.
Снова тишина.
— А у меня однажды дежурство прямиком в сочельник случилось, — прибавил Томек.
— Хуёво, — сказал Мачек.
— Хуёво, — раздалось со стороны Михала.
— Хуёво, — не выдержал и ты. И тут же получил
— А тебя, хуй моржовый, кто спрашивал, — грозное стрекотание заполнило внутреннюю часть мерседеса, стрекотали все трое, — ну, щас я тебя ёбну, приложу от всего сердца, ты, курва, ты…
И никакие суперведжминские способности включаться никак не желали. Наоборот, ты чувствовал ужасную похмелюгу и был как тряпка.
Двери в салон открылись, стрекотание тут же затихло. Збуйцержи тут же вернулись на свои места и застыли в своем предыдущем безразличии.
— Пока я отливал, то так себе подумал, — сказал тебе Лыцор, всовываясь в мерседес и вытирая ладони о брюки, — что дам тебе шанс. Вот убедишь меня, что написанное тобой правда, и я тебя отпущу. Потому что мне, прям, интересно, это что ж такое в голове иметь нужно, чтобы такое писать. Ну ведь как такое можно, курва, написать! Что, если бы моего, понимаешь, деда, германизировали — онемечили, так я бы, курва, радовался! Мой дед, мил'с'дарь, в легионах Пилсудского был! А отец партизанил! А я в «Солидарности» состоял!
«Ого!» — подумал ты.
— Это довольно просто, — сказал ты. — Вот пана фамилия, к примеру, Лыцор. Или я ошибаюсь?
— Да нет, с чего же! — устыдился тот. Збуйцержи почувствовали обязанность загоготать.
— Лыцор, — горячо комбинировал ты, — это ничто иное, как украинское слово «лыцар», то есть — рыцарь. Шляхтич. — Ты быстро глянул на Лыцора. На его лице, как пишут в книгах, рисовалось изумление. Смешанное с ужасом.
— Рыцарь, пан говорит, — задумчиво произнес он. — Русский рыцарь. Но, что ни говори, рыцарь. Это как? Лыцар?
— Лыцар. Делаем из всего этого вывод, пан Иероним… Да, при случае, шляхта не применяет одновременно и уменьшительную форму, и форму «вы, пан»; то есть, либо «пан Иероним», или, после брудершафта, попросту: «Ирек». Из всего этого, пан Иероним, делаем вывод, что ваши дворянские, украинские предки когда-то в прошлом дали себя полонизировать. Я ошибаюсь?
— Хмм, — буркнул тот. — Ну-ну?
— Ну, — сказал ты. — Тогда я спрошу: а что? Чувствуете ли вы лишенным собственной украинскости? Вы несчастны по причине того, что были лишены этого тождества?
— Ну, не сильно.
— Вы чувствуете себя довольным собственной польскостью?
— А как же еще!
— Тогда представьте себе теперь аналогичную ситуацию, которая случается с поляком, который онемечивается по тем же самым причинам, по которым когда-то полонизировался ваш предок. В результате самого обычного осмоса, функционирования в данной государственной реальности, например. Вы можете себе представить такое?
— Ну… — закрыл он глаза. — Да.
— Вот именно это я в виду и имел.
Лыцор открыл глаза. Потом рот. Потом рот закрыл.
— Прихуярить ему, пан Ир… пан Иероним? — спросил Мачек.
— Замолчи, хам! — рявкнул на него Лыцор, а Мачек моментально обиделся и уставил свой возвышенно-оскорбленный взор в оконное стекло.
— А вот пан… — хозяин машины не очень-то мог выдавить то,
— Павел граф Жмеёвич, герба… хмм… Елита[171], — вдохновенно ковал железо ты. — Председатель, — тут ты посчитал, что пересолил, — ну ладно, заместитель председателя Польского Конгресса Аристократов, секция Гербовой Комиссии.
Лыцор сунул усы в рот и задумчиво чего-то бормотал.
— То есть, конкретно это Специалоьная Ячейка по Подтверждению Гербов и Признанию Дворянства, — добавил ты через какое-то время на всякий случай, если бы кто не понимал, что это такое: Гербовая Комиссия.
— Вот видишь ли, — обратился Лыцор к самому себе, взвешивая каждое слово. — Все внутри меня, понимаешь, протестует и кипит. Но я понимаю, что пан имеет в виду. Значит: если бы мне кто-то сказал, что я могу не быть поляком и этому радоваться, то у меня возникает охота по лбу дать.
Мачек вскинул сломанный нос кверху.
— Но вот если так оно поразмыслить…
Мы ехали молча. Збуйцерж Томек протянул руку, чтобы включить радиоприемник, но в тот же самый момент подумал, что, возможно, аккурат сейчас оно и не самое лучшее время, что каким-то образом он этим помешает деликатному состоянию задумчивости работодателя, и руку отвел. Потом, возможно, подумал: да какое там фиг деликатное состояние задумчивости, и вновь вытянул руку, но потом снова передумал.
— Ну ничего, — просопел Лыцор. — Слово сказано, а у меня слово дороже денег. А деньги, гы-гы, мне и так выплатят из страховки. Да и те типы из ныски мне дополнительную компенсацию заплатят. Так получается, мне как бы даже услугу оказали, потому как и так ремонт нужно было делать. О! А вот сейчас-то я выстрою! Еще крупнее, еще цветастей! А пана — пана я отпускаю. Я способен умные слова почтить! Даже если с ними и не согласен! Способен я спорить по-красивому! Пан свободен! — тут он разложил руки и даже был тронут собственным благородством, поскольку на глаза накатила слеза.
Ну а ты все так же сидел, сунутый между Лыцором и збуйцержом Мачеком, только совершенно свободный.
— А… — рискнул ты, — а мой бумажник?
Лыцор глянул на тебя непонимающим взглядом.
— Господи Иисусе, — ругнулся он. — А мил'с'дарь не помнит, где я его пану… того?
— Да, — ответил ты. — На стоянке, где всегда стоят гаишники.
* * *
Так что вы развернулись, вернулись на место, и Лыцор приказал збуйцержам искать. Теперь-то оскорблены были они все, но пошли, нашли и принесли тебе, не глядя в глаза. Лыцор отдал тебе удостоверение личности. Твой рюкзак, сообщил он, в багажнике лежит. «Никто не открывал», — заверил он. Даже пообещал револьвер отдать. Какое ему, по сути, дело, что по округе шастает вооруженный и накачанный наркотиками тип, поджигающий замки и стреляющий в королей. Но, говорил он при этом, у него имеется еще одно условие. Нужно, чтобы ты позволил себя упросить в гости на ужин к его брату, ксёндзу в Лыцорах. Все рано он сам собирался туда ехать, правда, перед тем планировал подъехать к дровяному сараю под домом и приказать збуйцержам хорошенько тебя избить. Но в данной ситуации — приглашает. И Голгофу покажет. Ибо, похвалился он, это я на Голгофу деньги дал.