Семь трудных лет
Шрифт:
Тростянко не уклонялся от ударов, но способ его обороны только подтверждал правильность выдвигаемых против него упреков. «Они слишком интеллигентны, — говорил он о своих противниках, — не знают, что коммунизм надо бить толстой палкой. Чем она будет толще, тем лучше».
Его передачи действительно были лобовыми, грубыми, хотя, если судить справедливо, не слишком отличались от того, что писали Стыпулковская-Мечковская, Кристина Милотворская-Кшиштофяк, Люциан Пежановский или Тадеуш Подгурский. Я мог бы к этому добавить еще много фамилий, но суть не в этом. Все авторы текстов, бывшие только редакторами или старшими редакторами, не решали, что именно пойдет в эфир. С подготовленными передачами знакомились, вносили поправки и утверждали их так называемые боссы. К ним в польской секции причислялся Новак и его заместители, в рабочем порядке инструктируемые американцами значительно чаще и основательнее, чем персонал редакции.
Система мелочного контроля, осуществляемого американцами в польской секции «Свободной Европы» и охватывающая не только весь комплекс ее деятельности, но даже и частную жизнь сотрудников, ощущалась на каждом шагу. Были запретные темы и проблемы, которых никто не отваживался поднимать ни на радиостанции, ни за ее пределами. Нельзя было признавать достижения Польши, исключение составляли успехи польских спортсменов, но и здесь энтузиазм не считался признаком хорошего тона. В самых восторженных тонах следовало говорить о Соединенных Штатах, Великобритании и… Новаке. Обязательными были негативные высказывания, когда затрагивались какие-либо темы, связанные с Советским Союзом и коммунистической идеологией. Если кто-то хотел вылететь с треском из «Свободной Европы», он мог этого легко добиться, скептически отзываясь об Израиле и его агрессивной политике. Тех же последствии можно было ожидать, выражая симпатии к Германской Демократической Республике или арабским государствам, выступающим против политики Тель-Авива на Ближнем Востоке. Нужно было также постоянно помнить, что «вторую мировую войну выиграли исключительно западные державы».
В такой атмосфере строгих запретов и приказов, доносов и убежденности, что шеф всегда прав, трудно было ожидать искренности, понимания и уважения к личным взглядам. Некоторые сотрудники польской секции — с глазу на глаз и обычно не в стенах радиостанции — украдкой затрагивали щекотливые вопросы или высказывали свои суждения о волнующих их проблемах. Дискуссии в более широком кругу касались чаще всего личной жизни и ее пикантных подробностей.
Вот, например, кто-то выскакивал с новостью, что Тадеуш Новаковский опять покрасил волосы и в присутствии нескольких человек за рюмкой назвал свою жену Данку шлюхой (она работала в «Свободной Европе» в качестве переводчицы, якобы хорошо знала несколько языков, но, как утверждали, ни на одном из них не могла ничего сказать). Повергнутая в отчаяние, жена ударила мужа по лицу, сказав, что он сумасшедший и должен лечить свою аберрацию. Не каждый знал, что такое аберрация, поэтому дискуссия переходила в область скрытых заболеваний, пороков или отклонений, и так проходил вечер.
Когда затронутая тема исчерпывалась, кто-нибудь подбрасывал новую из той же оперы, поскольку закулисная сторона дамско-мужских отношений всегда занимала первое место в жаждущих развлечений головах. И всегда находилась подходящая жертва, хотя бы другой Тадеуш — ксендз Киршке.
В 1940 году ксендз Тадеуш Киршке, будучи священником Войска Польского, очутился в гитлеровском лагере для военнопленных офицеров. Поскольку он имел фамилию, какой могли позавидовать многие фольксдойче, немцы начали настаивать, чтобы он подписал «фолькслист» (заявление о немецком происхождении). Киршке не дал себя сломать, держался мужественно. За сопротивление гитлеровцы отправили его, вопреки международным конвенциям об обращении с военнопленными, в концентрационный лагерь. Он пережил трудное время и после войны каким-то сложным путем попал в «Свободную Европу». В польской секции он выполнял обязанности старшего редактора и одновременно священника. В костеле Святой Анны в Мюнхене отправлял так называемые польские богослужения, которые регулярно посещали Новак и Зеньчиковский, а также те, кто хотел, чтобы никто не сомневался в их антикоммунистических чувствах, чего сама по себе не гарантировала демонстрация просионистских взглядов. Киршке довольно часто посещал также католические семьи.
Сутана и духовный сан отнюдь не мешали ему выполнять миссию, которая обычно не входит в круг обязанностей пастыря. Чаще всего, говоря о ксендзе, называли тут же имя Кристины Милотворской, жены художника Хиляры Кшиштофяка.
Эта пара в начале 1969 года отказалась возвратиться в Польшу и попросила убежища. Просьба была быстро принята и вскоре после этого Кристина Милотворская начала работать в «Свободной Европе». Новак, человек довольно грубый в отношениях с персоналом, к ней обращался не иначе, как «пани Крыся», и в ее присутствии выглядел петухом, который, распустив хвост веером, ходит перед наседкой. Кое-кто старательно избегал быть свидетелем таких сцен, чтобы его не заподозрили в подглядывании за шефом. Хорошо это никогда не кончалось.
Недоброжелательно посматривала на Милотворскую пани Стыпулковская. Она заключила союз с женами сотрудников польской секции, объединенных общей женской ненавистью и подсознательно видевших в новом «приобретении» Новака грозную соперницу. В прошлом уже был случай, когда сговор ревнивых женщин увенчался успехом: не приняли на работу в «Свободную Европу» Алицию Лисецкую, которая во время своих зарубежных поездок старалась поглубже узнать разных сотрудников радиостанции. Когда эта особа навсегда перебралась в ФРГ, ей казалось, что она сможет использовать установленные тогда связи и получить штатную должность в «Свободной Европе». Увы, она просчиталась. Женщины из польской секции во главе с женами Новака и Новаковского, кое-что зная о сомнительном прошлом Лисецкой, подняли тревогу. Та вынуждена была отступить. Правда, она пописывает в «Свободную Европу» свои комментарии, стараясь, как обычно, поднимать вокруг себя как можно больше шума, но в Мюнхене практически ее нет.
Сговор против Милотворской до момента моего отъезда не обнаружился. Мечковская часто обвиняла ее в отсутствии культуры, квалификации и чего-то еще. Разделяли ее мнение и другие женщины. Новак, однако, не изменил своего мнения, а его голос был решающим.
Я уделил много места представлению лиц, работающих в польской секции «Свободной Европы», и показу типичных отношений между людьми в этом учреждении. То, что я написал, в достаточной степени характеризует весь персонал «Свободной Европы», открывает механизм связей этих людей, проливает свет на их прошлые и нынешние взгляды и жизненные устремления. Без хотя бы частичного понимания внутренних законов, обычаев и конфликтов этой замкнутой среды трудно было бы понять, как и по каким причинам мне удавалось в течение стольких лет, играя роль лояльного сотрудника, выполнять свою основную задачу.
Персонал польской секции «Свободной Европы» живет как в гетто. Только немногие сотрудники поддерживают с жителями Мюнхена нормальные контакты. Преобладающее большинство изолируется от внешнего мира, замыкается в собственной скорлупе. Это отнюдь не вытекает из каких-либо глубоких убеждений или эмоциональной неприязни к немцам и их взглядам. Причины этой изоляции чисто житейские. Среди сотрудников польской секции есть много таких, кто, несмотря на более чем десяток прожитых в Мюнхене лет, не знает немецкого языка. Даже направляясь за покупками, они предпочитают идти в магазины самообслуживания, так как там можно все получить и оплатить счет, не открывая рта. Так что варятся все они в собственном соку. Если не сплетничают, то рассказывают, как провели отдых или отпуск. Иногда еще задумываются, куда и как вложить сэкономленные средства, чтобы не понести потерь. Пожилые ждут пенсии и пытаются найти на карте «свободного мира» место, где можно было бы устроиться по возможности дешевле, когда единственным источником жизни будет пенсия и сэкономленные доллары.
В целом сборище людей из польской секции «Свободной Европы» оставляет гнусное впечатление. Отодвинутые на задний план истории, окруженные искусственно воздвигнутой китайской стеной, враждующие даже с кругами польской эмиграции, эти люди влачат жалкое существование на подачки американцев, которые, за доллары купив их достоинство, надежды и чувства, используют их на грязной работе и прибегают к их помощи в деятельности, резко нарушающей элементарные принципы официальных межгосударственных отношений. Эта бесспорная правда не доходит уже до сознания Новака и его компании. Они давно стали послушным орудием в руках ЦРУ: за деньги готовы сделать все, не считаясь с собственной совестью.
Я жил в этой среде, узнавал ее изнутри, находил множество примеров, каждодневно подтверждающих мнение Центра о людях из «Свободной Европы». Это может показаться странным, но выполнять задание мне облегчал (подчеркиваю, облегчал, а не затруднял) факт исключительного нагромождения закулисных интересов различных секретных служб, действующих в «Свободной Европе». В сущности, не было комнаты, не было группы, встречавшейся для игры в бридж или на общем пикнике, в которых не нашелся бы кто-то, регистрировавший все высказывания и передававший их офицерам ЦРУ. Однако это была лишь часть сети информаторов. В коллективе были люди, связанные с ФБР; кроме того, как нетрудно догадаться, британская разведка справлялась у своих бывших сотрудников, переданных американцам, о том, что слышно за стенами «Свободной Европы». Не оставались в стороне и немцы. Их секретные службы также интересовались всем тем, что происходит в здании на Энглишер Гартен номер один. Ведь там работало много граждан ФРГ, которые непосредственно сталкивались с проблемами, заслуживавшими часто более пристального внимания.