Семь сокрытых душ
Шрифт:
Она так и уснула в его объятиях. Счастливая влюбленная любимая женщина.
Она видела во сне бредущего по обочине шоссе молодого человека. Шел он медленно, так, словно каждый шаг давался ему мучительно тяжело. Почти не поднимая босых ног, прочерчивая в придорожной пыли беспрерывные борозды, орошаемые редкими каплями крови. Ветер трепал его длинные, спутанные в дреды волосы, раздувал полы не застегнутой на груди рубахи. Ада видела его со спины, но ей не нужно было заглядывать ему в лицо, чтобы узнать. Глядя на его ссутулившуюся фигуру, она испытала вдруг такое отчаяние, словно в предчувствии неизбежной беды. Каждый шаг давался парню все тяжелей и тяжелей, а в придорожной пыли оставались уже не отдельные капли крови, а лужицы. В какой-то момент молодой человек
– Джек? – Ада проснулась и поискала рукой рядом с собой. Но тут же уснула вновь, словно некто окунул ее в сновидение, как в воду.
Она видела уже другой сон, счастливый. И опять ей снился Джек. На этот раз он сидел рядом с ней на кровати и, улыбаясь, гладил ее по лицу тыльной стороной ладони. Торс его был обнажен, и Ада увидела, что на животе сбоку нет марлевой повязки, и следа от зажившей раны тоже не осталось. Будто и не был он ранен. Напротив, в этом сне Ада видела его бодрым, счастливым и красивым, как никогда. Он наклонился к ней и коснулся ее губ невесомым поцелуем.
«Когда влюбляется ангел, он падает на землю. Когда любит простой смертный, у него вырастают крылья», – сказал он вдруг.
И после этого Ада проснулась.
Джека рядом не было. Находясь под впечатлением приснившегося, Ада вскочила с кровати и позвала парня. Он не откликнулся. Из ванной не доносилось шума воды. Джинсы, рубашка и обувь исчезли вместе с ним.
– Проклятие, – выругалась Ада и, торопливо натянув футболку и джинсы, выбежала в коридор. Не дожидаясь лифта, стремглав спустилась по лестнице в холл.
Администратор уже была на месте. Ада бросилась к стойке ресепшн.
– Вы не видели, не уходил ли из гостиницы мой вчерашний спутник?
Неважно, что о ней подумают. Ей важно знать, где Джек.
– Ушел, – ответила служащая, и в ее взгляде мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. В глазах этой немолодой женщины Ада выглядит несчастной, брошенной после ночных ласк вероломным любовником. Но Ада едва сдерживала слезы из-за тревожного, нехорошего предчувствия. Она многое бы отдала за то, чтобы Джек просто бросил ее после ночи любви.
– Когда? Когда он ушел?!
– Час-полтора назад, – ответила, подумав, женщина. И высказала предположение: – Может, он в больницу отправился? Похоже, ему было плохо: он шел шатаясь. Держался за бок, словно тот сильно болел. И был бледен, что вон та стена. Я даже спросила, не нужно ли вызвать врача. А он отказался. Поблагодарил и ушел.
Не дослушав то, что продолжала говорить ей женщина, Ада выскочила на улицу и бросилась к машине. Вначале она отправилась в больницу в надежде, что Джек почувствовал себя плохо и пошел за помощью. Но там ей сказали, что парня с такими приметами сегодня не видели. Она доехала до шоссе и два раза проехалась по нему взад и вперед, словно надеясь, что сон дал ей подсказку, где искать Джека. Но поиски оказались тщетными. Она съездила к интернату, заехала к Ирине и Нюре, отчаянно надеясь, что Джек у них – пришел забрать щенка, но его не было и там. Джека никто нигде не видел.
Она вернулась в гостиницу, не замечая, что плачет. Поднялась в номер и легла в кровать лицом вниз. Но даже здесь, в ее горе, ей не дали покоя: в дверь постучали. Ада вскочила в безумной надежде, что вернулся Джек. Но это была горничная, пришедшая напомнить, что через час следует освободить номер. Ада кивнула и закрыла дверь.
Тут ей больше делать нечего. Она зашла в ванную, чтобы умыть заплаканное лицо, и, подняв глаза, увидела на зеркале написанную зубной пастой фразу:
«Я буду с тобой везде и всегда. Помни об этом».
День был солнечным, но ей казалось, что идет дождь. Она смотрела на дорогу сквозь пелену слез, не понимая, как еще не сбилась с пути, когда в ее жизни оказались сбитыми все настройки. Она никогда не влюблялась в «знаменитостей», но ее угораздило
Маленький Сниф, притихший на пассажирском сиденье, на котором еще недавно сидел Джек, чувствовал ее настроение и даже не шевелил хвостом, чтобы не мешать. Только смотрел блестящими черными глазами, совсем как человек, понимающий ее боль.
А она думала о сказанных им во сне словах: когда влюбляются ангелы, они падают на землю. Когда любят простые смертные, у них вырастают крылья.
…Простые смертные рождаются, чтобы жить. Ангелы, чтобы родиться, должны умереть.
Эпилог
Осень… По-женски капризная, непредсказуемая и изменчивая. Еще вчера светло-синее небо было прорезано золотыми лучами яркого солнца, а сегодня оно хмурое, низкое, скрытое набрякшими от дождя свинцово-серыми тучами. Еще вчера ботинок утопал в желтом ковре легких, взлетающих от малейшего дуновения ветерка листьев, а сегодня брезгливо погружается в глубокую лужу, скользит в противной жиже размокшей под дождями земли. И листья, которые еще вчера казались золотисто-багряным покрывалом, сегодня, безжалостно втоптанные в эту раскисшую землю, потеряли свои былые яркие краски и больше не шуршат под ногами, доверяя интимным шепотом свои тайны. А в воздухе витает горький запах дыма. Запах осени… Он отдается горечью не только в горле, но и в душе, едко щиплет глаза, вызывая слезы. И повеяло уже первыми холодами, принесшими с собой пронизывающие до костей ветра и нудные, бесконечные дожди, сеющие тоскливую бесприютность. Осень в этом году наступила очень рано.
Ада куталась в большой, не по размеру, свитер и не могла согреться. Она спрятала замерзшие пальцы в длинных рукавах, болтающихся, как у Пьеро, и жалась, втягивая шею в плечи. Этот свитер, мужской, лишенный элегантности, но такой теплый и уютный, она купила у Серафимы Степановны, одинокой старушки, торгующей у метро вязаными изделиями собственного производства. У Серафимы Степановны не только носки получались отличными, но и свитеры…
…В один из дней Ада специально отправилась к метро, чтобы разыскать ту старушку. Ей казалось это очень важным – найти ее и поговорить. О чем – не знала. Но, помня слова Джека, что свой последний день он подарил бы одинокой старухе, нуждающейся в чьем-то обществе, считала своим долгом найти Серафиму Степановну.
Старушка стояла у метро и продавала этот единственный безразмерный свитер крупной вязки из такой толстой шерсти, что походил он больше не на свитер, а на короткое пальто. Ада, не колеблясь, купила его, а затем проводила бабушку до дома. По дороге они разговорились: не понадобилось никаких усилий, чтобы старушка, истосковавшаяся в глухом одиночестве, принялась рассказывать о своей жизни. Возле подъезда они задержались: Серафима Степановна колебалась, не зная, пригласить ли девушку к себе. С одной стороны, боязно – незнакомый человек, но с другой – когда еще выдастся возможность поговорить так душевно с кем-либо, рассказать о своих старческих горестях и редких радостях? Может быть, не сегодня-завтра она уже уйдет к почившему двадцать пять лет назад мужу, так и не наговорившись ни с кем напоследок… А ей так хочется рассказать о том, каким замечательным человеком был ее муж, Василий Петрович, как ладно сложилась жизнь у их дочери… Ну и что, что живет она так далеко, за морями-океанами, и редко звонит матери, но ведь главное то, что жизнь у единственного ребенка протекает благополучно и счастливо. А о себе что рассказывать? О том, как гнет в непогоду спину да ноги отказывают? Что пальцы совсем не слушаются, а глаза почти не видят, и вяжет она на ощупь. Но не может бросить своего занятия, потому что… Да мало ли причин! И не только деньги. Разве выручишь за носки много денег? Да и много ли ей, старухе, уже надо? Вяжет, потому что не может бездельничать, она всю жизнь трудилась, с малых лет, и привыкла к тому, что ее жизнь – работа. Она на отдыхе, без труда, всегда заболевала, потому что не привыкла сидеть без дела. Да и что бы она делала, если бы не вязание, одинокими, такими длинными вечерами?..