Семь сокрытых душ
Шрифт:
Если это так… Если что-то вселилось в нее, что управляет теперь ее волей, то незавидная участь уготована ей впереди. Такая же, как у ее соседок по спальне и у Вовчика.
А Джек, видимо, понял, в чем дело, только не говорит ей, чтобы не пугать еще больше. Потому и заглядывает ей в глаза с таким беспокойством. Потому и не захотел пояснять, что произошло с ней сегодня в интернате.
Ада подошла к зеркалу, потерла ладошкой его запотевшую поверхность и не без страха заглянула. Нет, ничего пугающего: у отражения ее обычные глаза.
Надо поговорить с Джеком…
Она оделась в свободные джинсы
Парень сидел прямо на ковре перед креслом и вытаскивал из сумки свои вещи.
– Надо было Снифа сразу взять, – сказал он вдруг, услышав за спиной шаги девушки.
– И как ты представляешь себе заселение в гостиницу с собакой? – хмыкнула Ада.
– Что-нибудь придумал бы. Ты что, разве никогда не нарушала никаких правил? Кроме дорожных, разумеется: в этом, я уже убедился, ты профессионал.
– Я всегда живу по правилам, – отчеканила она.
– Грустно как, – вздохнул он. – И даже в интернате так жила?
Она не ответила. Вместо этого спросила другое:
– И что ты со щенком делать собираешься?
– Как что? Любить и растить.
– У тебя хоть есть где жить? – присела она рядом на ковер, так же, как он, сложив по-турецки босые ноги.
Он не ответил.
– Я о тебе ничего не знаю… – повторила Ада попытку разговорить его.
– А зачем? – пожал он плечами, беря с кресла полотенце с намерением отправиться в душ. – Впрочем, я тебе рассказал о себе куда больше, чем собирался. Больше, чем кому бы то ни было вообще…
– Ничего ты о себе не рассказывал! – возмутилась она. Джек задержался и вдруг посмотрел на нее таким долгим и печальным взглядом, что она не выдержала и опустила глаза.
– Ты просто невнимательно слушала, – сказал он. – Я мог бы выдумать любое имя… Что, впрочем, и сделал. Могу назвать любой адрес, по которому якобы проживаю. И даже, если понадобится, показать какой-нибудь документ. Но ничто из этого не расскажет обо мне всего того, что было и есть на самом деле. Имена мы меняем. Как и адреса. Бумажки теряются, портятся, у них истекает срок годности. К чему забивать голову этой несущественной ерундой?
– Странный ты человек, – вздохнула Ада и поднялась. Но Джек уже скрылся в ванной.
Ада растерянно прошлась по номеру, прислушиваясь к шуму воды в ванной. Покосилась на лежавший на тумбочке мобильный, борясь с желанием позвонить опять в офис. Но остановила себя. Джек прав, ей надо вначале разобраться с куда более важными делами. Как прав и в том, что что-то меняется. Словно двигаются подземные плиты, в разломы проваливается все ненужное, а когда-то казавшееся жизненно важным, что-то вызывает страх, что-то тревогу, а что-то, наоборот, будоражит предчувствиями хороших перемен. Она сама тоже меняется. И дело не столько в том «проклятии», которое она «подцепила» от куклы, сколько в этом странном парне…
Хлопнула дверь ванной, и вышел он – босой, в распахнутой рубашке, которую застегивал на ходу. Ада покосилась на него и отвела взгляд: ей с этим странником не по пути. Предчувствие, что он в ее жизни ненадолго, отдалось горечью и болью – не в горле, а в сердце.
– Пойдем пройдемся, – сказала она, чтобы скрыть от него внезапно накатившую грусть. – Времени еще уйма, чем его занять – ума не приложу. Не понимаю, зачем
– Значит, так надо, раз остались. Пошли пройдемся, – легко согласился он.
Когда они проходили мимо мирно стоящей на стоянке машины, Джек вопросительно кивнул на нее, но Ада уверенно прошла дальше. Туда, куда она собралась, лучше идти пешком, хотя и можно проехать на автомобиле.
Она и сама не понимала, почему сейчас выбрала этот маршрут, по которому в свое время бродила ежедневно. Думала поговорить с Джеком по пути, но поняла, что ей не хочется с ним сейчас ничего обсуждать. Они шли рядом, иногда чуть соприкасаясь руками, по широкой, безлюдной в этот час просеке. Солнечный свет падал сквозь кроны на пыльную дорогу причудливыми узорами. Тишина, наполненная лишь чириканьем и шелестом листвы, была такой успокаивающей – Аде хотелось задержаться в этой идиллии как можно дольше.
Но тем не менее одна тучка набежала на чистый небосклон и заслонила собой солнце. Идя по этой дороге, Ада вдруг спиной почувствовала взгляд пятнадцатилетней девочки, которая, сидя на больничном подоконнике, рисовала странные картинки. И подумала, что все же интуитивно правильно выбрала тогда символы, чтобы передать через них свои ощущения или открытия. История Мари попадала под эти рисунки, как и история ее падчерицы Аси, в отчаянии решившейся на колдовской ритуал. Но в то же время ее рисунки имели отношение и к той трагической ночи, случившейся пятнадцать лет назад. Потому что именно тогда Ада заглянула в лицо смерти. Лицо было скрыто тенью, поэтому в своих рисунках она выбрала маску…
Он всегда чувствовал себя одиноким, даже когда находился в окружении семьи или друзей. Он чувствовал себя одиноким, потому что ощущал, как с каждым прожитым днем увеличивается пропасть между тем временем, в котором ему хотелось оказаться, и тем, куда неумолимо несли его годы. Он любил весну – ее невинность, незрелость, будоражащую кровь свежесть. Ему хотелось задержаться в ней, но в его жизни прочно поселилась осень. Он лез на стену от депрессий, в его душе гулял не легкомысленный сквознячок, а бушевали порывистые, срывающие охапками последние надежды сильные ветры, в его глазах отражалось не солнце, а затянутое тучами небо. Пасмурные, дождливые мысли он заглушал рабочими проблемами, от промозглого сырого холода пытался согреться успехом, но это все было не то, не то…
Прививки от осени – его маленькие побеги в весну. Его грехи – глотки чудесного эликсира, кому-то показавшиеся бы смертными, – дарили ему обманчивое возвращение в молодость. Когда он нашел этот выход, ему стало легче. И пусть не всегда он мог принимать «дозу», но он знал, что есть у него средство от страха пред неотвратимо надвигающейся зимой. Пока есть.
Отлучки не вызывали подозрений: семья привыкла к его разъездам. «Шалить» приходилось аккуратно и не тогда, когда хотелось, а лишь когда выпадал редкий удачный случай. Риск, который бы в молодую кровь для пикантности добавлял адреналина, для него оборачивался тахикардией. Пользы и удовольствия получалось меньше, чем вреда. Но, к счастью, нашел он постоянное место, куда мог приезжать когда угодно и брать то, что пожелает.