Семь песков Хорезма
Шрифт:
— Эй, дураки безмозглые, вы упустили нашего топчи. Его нигде нет, он сбежал!
Джигиты, словно ошпаренные, бросились в хвост каравана. Их крики разбудили пушкаря, и он, протирая глаза, сполз с верблюдицы. Крики парней мгновенно обратились в громкий смех, и сам Кара-кель заржал, словно жеребец, поняв, что произошло. Упиваясь собственным смехом, он подошел к Сергею, вынул из-под халата нож и перерезал на руках пленника веревки, Рузмамед тоже смилостивился:
— Видит Аллах, Сергей-ата, ты хорошо приживешься в Хиве: даже старая верблюдица не отказалась весь день везти тебя на своем горбу1 Ты хороший человек,
Оставшийся путь Сергей ехал на коне, рядом с сердарами. Теперь он уже не сомневался, что заслужил их доверие и ничего ему больше не грозит. Караван останавливался то у колодцев, среди саксауловых зарослей, то в низине у какого-нибудь озерца, заросшего камышами. Но вот завиднелась возвышенность Каплан-кыр. Перед тем как взойти на «тигровое плато», поднимавшееся над пустыней локтей на полтораста, джигиты наполнили бурдюки водой из озерца, напоили вдоволь коней и верблюдов. Выбравшись на возвышенность, тотчас увидели мчащееся стадо куланов. Рузмамед смекнул: кто-то животных спугнул.
— Наверное, гепарды вышли на охоту, — сказал он, провожая долгим взглядом убегающее стадо. И тут ему сообщили, что впереди больше ста всадников, похоже, люди самого хана. Рузмамед велел остановить караван. Вскоре подъехали десятка два вельмож, разодетых в шелковые халаты, в желтых мягких сапогах. Несомненно, это были люди из свиты Аллакули-хана. А вот и сам Юсуф-мехтер — первый визирь хивинского хана, Увидев туркмен, он скривился недовольно:
— Очень жаль... Вы испортили охоту нашему маградиту.
— Мехтер, мы возвращаемся из Астрабада, — немного робея перед высшим сановником, пояснил Рузмамед,
— Очень хорошо. Но зачем же портить нашему маградиту охоту? Его величество останется недовольным.
— Мехтер-ага, да удесятерится ваша прекрасная жизнь. Передайте нашему маградиту, что мы наконец-то выполнили его просьбу. Мы везем для его величества русского пушкаря. Вот он, — Рузмамед указал на стоявшего рядом Сергея.
— Это интересно. — Лицо визиря расплылось в улыбке. Он подошел к пушкарю, впился цепким изучающим взглядом в черные, дерзкие глаза парня, затем обошел вокруг него, осматривая, словно породистого жеребца. Сказал туркменам:
— После охоты наш маградит будет отдыхать в своей усадьбе Гульбанбаг. Привезите этого человека туда. Желаю счастливого пути.
Визирь и его свита развернули коней и поскакали по плато на север, где едва виднелся ханский шатер и множество всадников.
IV
Ханская усадьба Гульбанбаг находилась в окрестностях Хивы. Это был огромный сад, обнесенный высокой стеной, с красивыми арочными воротами, выходящими к каналу Палван-ата. Пирамидальные тополя тянулись or столицы до самой усадьбы вдоль канала. Под сенью тополей прямо у ворот Гульбанбага покачивались на волнах ханские каюки. Хан и его сановники никогда ими не пользовались. Иногда, в летнее время, в каюках под парусами прогуливался по искусственной реке ханский гарем. Жены и наложницы Аллакули-хана обычно в дни больших праздников плыли до самой Хивы. Тогда ханские каюки сопровождала многочисленная конная охрана, которая продвигалась по обеим сторонам водовода, разгоняя толпившихся зевак.
После охоты Аллакули-хан приехал со свитой в Гульбанбаг и расположился в царстве яблонь и абрикосовых деревьев.
Ханский дом находился в некотором отдалении от гарема и был отделен от женской половины двора серебряными воротами. Аллакули-хан каждый год после очередного похода приезжал в свою летнюю резиденцию, чтобы поразвлечься и отдохнуть. Но по натуре беспокойный и деятельный, он и здесь занимался государственными делами. Два месяца охоты на Каплан кыре не только не позволили ему забыть о недавнем походе в Хорасан, но, напротив, возбудили в нем желание поскорее узнать — что делается теперь там. И он с нетерпением ждал гонца с донесением.
А пока что у дворцовых ворот ожидал разрешения на аудиенцию посланник из киргиз-кайсакской степи, человек от грозного султана Кенесары Касымова. При упоминании этого имени трепетали хивинские и русские купцы, приезжавшие в Хорезм и Бухару, но на хивинского хана это имя наводило тоску и досаду. Кенесары вел себя на равных с владыкой Хорезма, в то время как Аллакули-хан считал себя львом вселенной, а Кенесары называл волчонком. Кайсака он принял неохотно и сухо. Посланник, войдя, повалился на колени. Аллакули-хан сидел со скипетром на возвышении, сверху глядя на бархатную шапку с орлиным пером и парчовый халат вошедшего. «Приехал просить помощь... Но какую?»
— Встань и сядь вот здесь, — произнес хан и покосился на своего визиря Юсуф-мехтера, который с несколькими вельможами находились рядом.
— Вот здесь... — Юсуф-мехтер указал кайсаку на крошечную ступеньку левее трона. Гость подполз и уселся сбоку, поджав под себя ноги. Устроившись, боязливо посмотрел на властный профиль маградита.
— Хорошо ли доехали? — спросил хан.
— Да, повелитель. Обласканные вашей милостью, вас всюду встречали с радостью и щедростью.
— Здоров ли твой сердар? — Аллакули-хан, чтобы принизить, назвал Кенесары сердаром.
— Милостью Аллаха, наш великий Кене...
— Велик лишь один Аллах! — недовольно перебил Аллакули-хан. — А твой сердар — всего лишь букашка в этом мире. Говори, с чем приехал!
Посланник съежился, побледнел, заговорил робко:
— Повелитель, русские строят новую крепость на Мангышлаке. От Тюб-Карагана до Хивы всего десять дней езды.
— Но почему это беспокоит твоего Кенесары? — усмехнулся Аллакули-хан. — Разве он правитель джуза? Малый джуз подчиняется белому царю, поэтому вожди Малого джуза и разрешили русским строить на их земле новую крепость.
— Султан Кенесары ненавидит продавшихся наших вождей! — попытался было пояснить посланник, и опять Аллакули-хан прервал его лепет:
— Если Кенесары ненавидит ваших продавшихся вождей, то почему же он не может поубивать их и взять власть в джузе?
— Повелитель, у Кенесары не хватает сил, ему нужна помощь. Он просил вас поднять в седло ваших бесстрашных джигитов и послать их на Тюб-Караган.
— Значит, Кенесары решил взять меня за уши и поворачивать мою голову, куда ему захочется? — Хан недобро засмеялся, и сановники поддержали его тихим угодливым смехом.