Семь месяцев саксофона
Шрифт:
– Стряслось что-то? – спрашиваю.
– Господи! – в собранном кверху пучке волос вздрагивает матерчатый цветок.
Вид цветка успокаивает. «Чтобы сообщить о начале войны или стихийном бедствии втыкать в голову искусственный цветок не обязательно!» – думаю я.
– Чайку попьете? – увернутый в простыню, перекатываюсь через кровать к окну, где стоит стул с чайником и трусами.
– Чайку? – глаза г-жи Шварц наливаются кровью. – О, господи, он, видите ли, угощает!.. Я выяснила, что ты оставил службу на почте! В такие-то времена!.. И ещё валяется в кровати!..
Вздыхаю так, как вздыхают, поднимаясь
– Предпочитаете, чтобы я валялся в канаве?
Кожа на лице домовладелицы, словно меха гармошки, то вытягивается, то, на мгновенье застыв, снова сжимается.
– Постель даром не даётся! – объясняют мне.
– Необходимо работать, – горестно говорю я.
Цветок на голове г-жи Шварц дрожит так, будто его
просквозило. Никакого сомнения: женщина собирается с мыслями.
Видеть дрожащий цветок крайне больно, и я сообщаю:
– У меня новая служб а – хватит и на постель, и на комнату, и на чай… Теперь буду зарабатывать ещё больше!..
Лицо г-жи Шварц вдруг светлеет, мешая ивритские слова с литовскими, она сообщает, что искренне сожалеет о своём столь раннем визите.
– Ничего страшного, – говорю я и заворачиваюсь в простыню ещё плотнее.
Поправив на голове пошатнувшийся цветок, г-жа Шварц касается дверной ручки и просит прощения снова.
– Ладно, – говорю я, натягивая на себя трусы.
***
Теперь я поднимаюсь по утрам не в шесть, а в семь или восемь, а самое главное – знаю, зачем проснулся и куда пойду. Самое поганое в жизни, когда не знаешь «зачем и куда»… Человек может работать на почте и может на почте не работать, жить в собственной квартире или снимать комнату, спать со своей женой или с чужой, но, как бы там ни было, человеку необходимо знать Куда и Зачем!.. Если человек знает, куда и зачем, то он не Дырка Сучья и так просто не забеременеет…
Сейчас заказанный портрет девочки отнесу на улицу Кинерет; потом в кафе «Будьте здоровы!» съем завтрак, который, согласно договору, причитается мне в течение трёх месяцев за портрет жениха г-жи Плоткиной; потом, насытившись, отправлюсь к центральному магазину, на ступеньках которого рисую лица граждан города (одно лицо – тридцать шекелей); позже, снова согласно договору, пообедаю (салат, биточки, фруктовое мороженое) и прибуду на новую службу – это когда начнёт темнеть и когда спадёт жара.
– Мим, – говорю я, – теперь я ухватился… Это ведь отлично, что я ухватился, верно?
– Ещё бы! – молчит медвежонок. – Теперь ты не Дырка Сучья…
– Только вот моя мама…
– Да, только твоя мама…
***
«На меня находит, – сказала тогда мама, – на меня просто находит…»
***
Иногда находит и на меня, только я не стану напиваться и терять сознание.
Лейтенант Кон требовал: «Не сметь умирать без боя!» – и мы делали так, как требовал наш командир, потому что были хорошими солдатами и знали, что на войне не бывает личных вкусов и мнений – это в школьные годы позволяется орать об этих очень-очень-очень-очень-очень-очень-очень-очень личных вкусах и мнениях – а на войне для личных вкусов и мнений нет времени; времени нет даже для слёз.
Конечно, сейчас не война, но раз солдат – всегда солдат, и он никогда не посмеет умереть без боя…
***
– С
– Мама, ты не обрубок… – сказал я.
***
Выбегаю на утреннюю улицу. Дома выпускают из себя людей, словно океанские рыбины выпускают из себя икру. На тротуаре скулит щенок: кто-то наступил на хвостик. «Потерпи, малыш», – говорю щенку. Боль отошла – щенок больше не скулит и весело играет хвостиком. Так оно: правила и законы мира…
«Ни простить, ни осудить маму не смогу! – думаю я. – Она – раненый солдат, который сражался, как мог, сражается, как может; покалеченный солдат в не очень надёжном, но в своём окопе».
Мой город – мой мир. Вглядываюсь в мир. Законы мира. Законы людей…
***
На улице Кинерет, возле решётчатого заборчика, женщина бьёт по щекам мужчину. Она это делает неторопливо, даже лениво, но получается звонко. Заметив меня, женщина решает, видимо, передохнуть.
– Принёс портрет вашей девочки, – говорю я.
– Красота! – радуется женщина.
Надеюсь, бить мужчину по щекам женщина больше не будет. Правила людей…
***
На ступеньках центрального магазина города раскладываю карандаши, бумагу, точилку.
Мальчишки уже здесь: они наблюдают за тем, как я рисую лица.
– Портрет сотворишь? – спрашивает мужчина в синем пиджаке. Когда-то я учился в одном классе с его дочкой. У неё был только отец, а у меня только мать.
– Мы с вашей Гитит ровесники, – говорю я и провожу на бумаге первые линии. – Любопытно, как вы относитесь к нашему поколению?
У мужчины шевелятся ресницы, потом замирают.
– С надеждой, – задумчиво говорит он. – С несколько умеренной надеждой.
Кивком головы изображаю понимание и высказываюсь вслух:
– Когда нет надежды, то не ведомо, что с собой делать…
– Наоборот, – шепчет мужчина. – Если бы у меня не было надежды, то я бы знал точно, что с собою делать!
– Что же? – настораживаюсь я. – Что бы вы сделали тогда?
– Повесился бы.
Оглядываюсь на мальчишек – наш разговор их не интересует…
– Сегодня портрет не получается, – говорю я.
– Может, в другой раз…
– Верно, – говорю я. – Настанет время, и эту площадь назовут моим именем.
– Удачная мысль, – задумчиво произносит мужчина. – А не скажешь, когда это время настанет?