Семь месяцев саксофона
Шрифт:
***
На тротуаре стоит соседка Мирьям. На ней красное платье в белый горошек.
– Повернись-ка! – кричу я из окна.
Густо покраснев, Мирьям послушно выполняет команду.
– С обновкой! – никогда не видел на Мирьям ничего иного, кроме стёртых джинсовых брюк.
– Ой, спасибо! – кричит Мирьям.
Ко мне вдруг приходит мысль: девушка, на которой красное платье в белый горошек, должна непременно принести удачу.
– Могу взять с собой на выставку! – предлагаю я. – Хочешь?
– Ой, конечно!
Отойдя
Я знаю: существует Судьба и существует Удача, и вполне возможно, что сегодня вечером…
Переглядываюсь с Мимом и принимаю испытанное солдатское решение – засыпаю легко, без видений, а когда просыпаюсь – за окном ожившая улица. Стягиваю со стула рубашку и, собрав рисунки, говорю Миму:
– Пора мне.
– Помолюсь за тебя, – молча предлагает Мим. – А ещё могу подержать фигу…
– Лучше помолись, – говорю я.
***
Мирьям ждёт возле подъезда.
– Не поздно передумать, – говорю я девушке.
– Ой, – говорит девушка, – ни за что! Я помолюсь за Удачу.
– Лишнее это – молитву за Удачу взял на себя мой дружище Мим.
– Всё равно: молитва за Удачу помешать не может!..
***
У входа в кафе «Будьте здоровы!» сидит в плетёном кресле Офира. Её ноги, как обычно, широко расставлены. Сегодня на ней трусики жёлтые.
– Как дела? – спрашиваю.
– Тьфу! – лицо Офиры под густой, небрежно положенной краской задумчиво-мрачное. – Тьфу!..
– Прискорбно, – говорю я.
– Тьфу сплошное!.. – Ноги Офиры раздвигаются ещё шире, и теперь вход в кафе практически перекрыт.
– Это Мирьям, – говорю я, прикрываясь девушкой, словно пропуском.
«Сейчас ворота захлопнутся!» – предполагаю я. Офира бросает жалкий взгляд на Мирьям и коленки сдвигает.
– Путь открыт, – шепчу я в ухо Мирьям.
– Шлюха, – бормочет Мирьям. – Старая шлюха!
– Неправда, – мне неприятен акт несправедливости. – Офира моя ровесница, и, кроме того, я уважаю её, как должно уважать учителя…
– Могу себе представить, чему она учила…
***
Возле дальней стены замечаю хозяйку кафе, г-жу Плоткину. Рядом увивается Кучерявый. Указывая на нас, он что-то шепчет на ухо хозяйке.
– Присядь туда, – говорю я Мирьям и указываю на столик у входа. – Сиди и смотри, как выглядит выходящая замуж жаба.
Подхожу к г-же Плоткиной и молча кланяюсь.
– Можешь выбрать стену и развешиваться, – небрежно бросает Кучерявый. – Г-жа Плоткина решила рискнуть. Разумеется, нас угостят ужином.
– Ужин? – растерянно говорит хозяйка. – Какой ужин?
– С вином! – невозмутимо уточняет Кучерявый. – Желательно, с красным или… Впрочем, цвет вина значения не имеет. Художник Ашер Сегал и его друзья будут пить за ваше, г-жа Плоткина, счастье!..
Какое-то время на лице г-жи Плоткиной такое выражение, будто она только что проглотила коронку зуба, но вдруг на её щеках выступает что-то неопределённо-радостное и слышится мощный разлив кваканья. Мне стоит больших усилий, чтобы удержать себя от искушения заглянуть в пасть невесты.
– Иди! – Кучерявый деловито поднимает бровь. – Ещё не хватало, чтобы стена не выдержала позора и рухнула раньше времени!..
Кланяюсь г-же Плоткиной и возвращаюсь к Мирьям, которая помогает мне развесить картины.
***
С появлением первого посетителя у меня что-то клокочет в горле, что-то замирает в груди, что-то щекочет под лопатками, но посетитель, не взглянув на стену, направляется к стойке бара.
«Бывает Судьба, – думаю я, – а бывает Удача!»
Под потолком тихая музыка – бархатный голос поёт по-английски «Люби меня, люби меня снова!»
Мирьям сидит прямая, напряжённая.
Тряся сверкающими кудряшками, Кучерявый подходит к нам и спрашивает:
– Что здесь делает Мирьям?
– Приобщается к искусству, – объясняю я.
– Искусству? – Прищурив глаз, Кучерявый подчёркнуто сомневающимся взглядом осматривает стену с моими рисунками. – Где здесь искусство?
– Пошёл вон! – тревожусь я, потому что никогда нельзя знать заранее, к чему может привести дурной глаз.
Гляжу на Мирьям: она молоденькая, свеженькая, чистенькая и, разумеется, что-либо испортить не может.
В кафе заходят одновременно человек восемь-девять. Музыка под потолком обрывается, и женский голос объявляет о выставке картин Ашера Сегала. Рисунки продаются. Цена умеренная. Расчёт вести с хозяйкой кафе, г-жой Плоткиной. И опять растекается музыка – саксофон играет так, словно его что-то смущает.
– Ой, глядите! – неживым голосом шепчет Мирьям и указывает на несколько человек, которые приближаются к моей стене.
«Только бы не очень близко…» – думаю я.
– Ой, Ашер!.. – Мирьям показывает на мужчину в белой рубашке и белых брюках. Тот внимательно разглядывает портрет монашки-негритянки, которую я рисовал в Иерусалиме – монашка стояла возле Яффских ворот и разглядывала толпу туристов. Меня влекло обрамлённое белым сукном лицо, на котором лоснились губы величиной со среднюю картофелину.
Склонив голову набок и почёсывая за ухом, мужчина разглядывает негритянку, и его правая штанина вздрагивает на том месте, где должно находиться колено.
«Надеюсь, он не посмеет пнуть монашку ногой!» – клокочет во мне ужасная мысль, но мужчина вдруг подзывает г-жу Плоткину. Пока они беседуют, глотаю слюну.
– Друзья, – прошу я, – пожалуйста, подержите-ка фиги!
Кучерявый охотно сооружает громадную фигу перед моим носом, а Мирьям опускает руку под стол.
Под стук моего сердца г-жа Плоткина снимает со стены «Чёрную монашку».