Семь лепестков

Кузнецов Сергей Юрьевич

— У Андрея бывают странные идеи, — ответила Лера

— Вероятно, убивать тех, кого любишь — одна из них? — спросил Антон.

— Что ты имеешь в виду?

И тогда Антон рассказал ей все.

Лера свернула на проселочную дорогу и остановила машину.

— Я не верю тебе, — сказала она, — Андрей не мог этого сделать. Ты знаешь, Женька была влюблена в него в школе?

Антон покачал головой, и в этот момент Лера рухнула лицом на руль и зарыдала. Антон обнял ее за плечи, и она соскользнула ему на грудь. Он гладил ее по голове, слушал всхлипы, а тело сотрясалось

в его объятиях будто на автопилоте или в торжественном финале любовного акта.

За ветровым стеклом пролетел желтый кленовый лист. На секунду он задержался в воздухе прямо перед лицом Антона. Тот ясно различал его резные края и чуть тронутую увяданием ножку. Этот лист, танцующий в потоках восходящего воздуха, недосягаемый за прозрачным стеклом машины, был совершенен. Мгновение Антон не мог отвести от него глаз — но тут ветер подхватил его и унес прочь.

— Я не верю, — повторила Лера сквозь всхлипывания. Круг замкнулся: она стала неотличима от Алены, их влажные от слез лица и потные от страсти тела словно склеились воедино в памяти Антона. Он прижал Леру к себе и внезапно с удивившей его самого остротой понял, что обнимает ее в последний раз.

Наутро его разбудил звонок Белова. Повесив трубку, Антон пошел забивать утренний косяк, думая при этом, сильно ли он удивлен тем, какой расклад принимают дела. Очевидно, Лера позвонила Владимиру сразу, как только добралась до телефона. Зачем Антон рассказал ей все? В память о двух ночах любви? Потому, что считал, что ни один суд в мире не примет его видений за доказательство? Или чтобы она убедила его, что он ошибался?

На этот раз они встретились у Белова дома. Небольшой особняк в центре города поразил Антона своей неприкаянностью: он напоминал скорее склад, чем дом. На старинном (сразу видно — антикварном) столе стояла пустая бутылка водки и две кофейные чашки. Вместо одного стула была коробка от монитора, а другой стул заменяло глубокое кресло, на сиденье которого были брошены несколько томов «Британики». Белов сидел на широком подоконнике и курил.

— Ты говоришь, на полу записки не было? — спросил он вместо приветствия.

— Не было.

— А машина, которую ты видел на улице в тот раз — это была серебристая Audi?

— Я не разбираюсь в иномарках, Володя.

— Но, может быть, увидев, ты бы ее узнал. И типа Альперович поэтому сменил машину. Может быть.

Белов посмотрел на Антона вопросительно, словно предлагая ему опровергнуть это рассуждение.

— Наверное, — кивнул Антон, — я еще подумал, когда он стал всем хвастать, что непонятно, откуда у него деньги на новую машину.

— В каком смысле — откуда? — спросил Белов.

— Ну, у него же были неприятности… с этим, с Дмитрием Смирновым.

— А при чем тут Димон? — быстро спросил Владимир.

— Он же работал с Альперовичем, — сказал Антон, — так что может быть…

— Откуда ты знаешь? — Белов оживился

— Кто-то говорил, — ответил Антон, — да и сам Альперович, кажется, рассказывал.

— Тогда все ясно, — оживился Владимир, — тогда он должен был быть в полной жопе. Если ты не врешь, конечно.

Антон пожал плечами

— Зачем мне… — начал он, но Белов уже набирал телефонный номер.

— Максим? Это Владимир Белов. У меня к тебе просьба: пробей по своим каналам

Дмитрия Смирнова. Да, того самого. Меня интересует, не работал ли он с Андреем, да, с моим Андреем, с Альперовичем. Да. И сразу перезвони мне.

Он повесил трубку.

— Если подтвердится — тогда пиздец, — сказал он.

Антон опустил глаза, и его взгляд наткнулся на грязный серо-зеленый носок, валявшийся под столом.

— Я хочу еще раз подчеркнуть, что это — только видение, ничего больше, — сказал он.

— На хуй видения, — сказал Белов, — видения тут ни при чем, — и он кивнул Антону на стоящее у стола кресло, мол, садись.

Антон подвинул к себе кресло и сел. На столе плашмя лежала стеклянная рамка с фотографией молодой женщины с ребенком на руках. Антон автоматически взял ее и стал рассматривать.

— Я еще вчера вечером, после вашего отъезда понял, что Леня говорил правду: он никого не хотел убивать, — вслух размышлял Белов, — Человек, который через две минуты вышибает себе мозги, не врет. А когда Лера мне позвонила, стало ясно и остальное. Ведь если Леня сказал, что бумажка с планом лежит на полу — значит, он не забирал ее и не клал в тайник. И, значит, пистолет туда положил тоже не он. Это сделал настоящий убийца, и он же подменил настоящую марку на поддельную. Сделать это мог — и тут ты прав — только тот, кто знал про план Жени и Лени с кислотой и, одновременно, знал о существовании тайника. И весь твой наркотический бред тут вовсе ни при чем, это и так все ясно.

Женщина на фотографии выглядела довольной, ребенок же был несколько апатичным. Кто же это такие? — подумал Антон.

— Когда Альперович свел Женю с Леней он, возможно, еще ничего не имел в виду, — продолжал Белов, — но в начале этого года дела у всех пошли хуже, и стало ясно, что эпоха первоначального обогащения сменяется эпохой большого дележа. Он решил, что, убрав Женю, увеличит свою долю прибыли — и тут он был прав. Он наверняка соловьем пел ей о креативности наркотиков, а Лене говорил о том, что они могут дать энергию — и, в конце концов, тот сам попросил его свести с наркомафией.

— Нет никакой наркомафии, — не сдержался Антон.

— Ну, в смысле с этим… с Зубовым. А может быть, идея убить Женю возникла у него только тогда, когда Леня уже купил марку. Он рассказал ему про тайник, потом успел подменить марку — и дело было сделано.

Белов загасил окурок о стену и полез за новой сигаретой. Внезапно Антон осознал, что этот дом — еще одна метафора судьбы «новых русских». Что ты подумаешь о человеке, у которого особняк на Ордынке? Что это — роскошный дом, набитый голденью и хай-фай техникой. Но внутри ты находишь тот же бардак, что в любом другом доме. Тот же бардак, что снаружи.

— Даже если так, — сказал Антон, — зачем Альперович приехал ко мне и первый сказал, что от кислоты не умирают?

Именно в этот момент он впервые заподозрил, что такой же хаос царил и в головах всех этих людей. Огромные деньги, которые они заработали (или, если угодно, украли) никаким образом не могли служить доказательством того, что сознание новых хозяев жизни отличается от сознания советского функционера или инженера из НИИ. В головах крутых бизнесменов и всесильных олигархов царил тот же бардак, что и внутри черепных коробок старых пердунов, вылезающих на трибуны и телеэкраны.