Семь чудес
Шрифт:
Отец представился, и я тоже, но Катул, казалось, меня почти не заметил.
— Ваше выдающееся присутствие украшает мой дом, консул, хотя я сожалею о печальном событии. Вы пришли одни?
Катул поднял бровь: — Конечно нет. Я оставил свою свиту снаружи, чтобы провести минутку наедине со своим старым другом, так сказать, лицом к лицу. Но, увы, его лицо закрыто. — Катул указал на восковую маску, закрывавшую лицо трупа. — Правда ли, что его черты были сильно повреждены при падении?
— Боюсь, что да, — сказал отец. — Гробовщики сделали все, что могли, чтобы привести его в презентабельный вид, но повреждения были таковы, что я решил, что предпочтительнее скрыть травмы. Обычно посмертная маска делается по прямому
Катул мрачно кивнул? — Я военный человек, Искатель. Я видел самые ужасные вещи, которые только можно сделать с человеческой плотью. Покажи мне его.
Отец подошел к носилкам и поднял посмертную маску.
Резкий девичий крик степенного консула, прижатый кулаком ко рту, был так нелеп, что я чуть не расхохотался. За стеной я услышал шум, похожий на падающую штукатурку, и представил, как Антипатр трясется от смеха.
Катул взглянул на стену. Отец пожал плечами, выглядел смущенным, словно извиняясь за присутствие крыс.
— Но как простое падение могло привести к таким ужасным увечьям? — Катул все еще держал кулак у рта. Он выглядел слегка побледневшим.
— Это было неудачное падение, — объяснил мой отец, — с самого верхнего этажа квартиры в Субуре, с пятого этажа. Он упал головой вниз. Как я уже сказал, гробовщики сделали все, что могли…
— Да, я понимаю. Пусть маска пока лежит на нем.
— Конечно, консул.
Не в первый раз я задавался вопросом о подлинной личности трупа на носилках. Мой отец отказался рассказать мне, следуя своей давней практике держать в тайне любой аспект своей работы, который он считал для меня излишним. Когда мне исполнилось семнадцать, я подумал, что мой отец сочтет нужным поделиться со мной всеми своими секретами, но, если уж на, то пошло, за последний год он стал более осторожным, чем когда-либо. Я знал, что в Риме, должно быть, происходит что-то очень опасное, раз Антипатр инсценировал собственную смерть, а мой отец помогал ему в таком диком замысле, но что касается подробностей, то меня держали в неведении.
Пожилое тело, лежавшее на носилках, по-видимому, идеально подходило Антипатру; ни один из многочисленных посетителей не выразил ни малейшего сомнения. Конечно, единственными частями трупа, которые были видны, были длинные белые волосы и борода и морщинистые, покрытые возрастными пятнами руки, скрещенные на груди, остальное было прикрыто одной из любимых одежд Антипатра и маской. Человек действительно умер от падения в Сабуре, как и описал мой отец, сломав себе череп и раздробив лицо. Был ли он рабом, тайно приобретенным у его хозяина? Или какой-нибудь подлый преступник, на которого никто не хотел претендовать? Или просто какой-то древний гражданин Сабуры, у которого не было ни семьи, ни друзей, которые бы его оплакивали? Кем бы он ни был, он умер в нужное время и таким образом, что его можно было смело выдать за Антипатра. В каком-то смысле мой отец оказал бедняге услугу;
— Как печально, — сказал Катул, — что Антипатр умер в свой день рождения — единственный день в году, когда он позволил себе напиться до беспамятства. «Моя ежегодная лихорадка дня рождения», — называл он это — как будто такая болезнь существовала на самом деле! — и не хотел видеть рядом с собой никого из друзей, притворяясь, что весь день прикован к постели из-за болезни. Я предполагаю, что это пьянство привело его к такой смерти?
– - Похоже, Антипатр действительно был сильно пьян, -- сказал мой отец. — Тело все еще источает запах вина.
— В этом нет необходимости, — отрезал Катул, все еще слегка бледный. — Правда ли, что он был в гостях у проститутки?
— Это кажется вполне возможным. Комната, из которой он выпал, как известно, использовалась для таких свиданий.
— В его возрасте! — Катул покачал головой, но слабо улыбнулся. — Но не было никаких признаков преступления?
— Ничего из того, что я смог найти, — сказал отец.
— А находить гадости - твоя профессия, как я понимаю. Мужчина или женщина?
— Прошу прощения, консул?
— Проститутка, у которой Антипатр была в гостях — мужчина или женщина?
Никто больше не задавал этот конкретный вопрос, и я увидел, что мой отец старался придумать ответ на месте. Катул, насколько я помню, был известен благосклонностью к молодым людям и даже сочинял стихи на греческом языке, чтобы польстить своим любовницам, что было довольно смело для римского аристократа старшего поколения.
Отец поджал губы: — Компаньон Антипатра, очевидно, сбежал после несчастного случая со смертельным исходом, ничего не оставив после себя, но я полагаю, что посетитель в таверне внизу видел ранее тем вечером красивого молодого человека в компании Антипатра. — Мой отец умел бессовестно лгать, но это умение он так и не смог передать мне. Внутри стены я услышал, как снова падает штукатурка. То ли Антипатр снова затрясся от смеха, то ли в негодовании пнул стену?
— Ах! — Катул понимающе кивнул. — Антипатр был осторожен в своих любовных делах — настолько молчалив в таких вещах, что я решил, что старик уже прошел через все это, освободившись от цепей Эроса, как сумасшедший Софокл в старости. Но я всегда подозревал, что у него была способность оценить красивого юношу. Как же еще он мог бы сочинить такую прекрасную эпитафию Анакреону?
Консул приложил руку к сердцу и продекламировал:
Вот здесь покоится Анакреон-поэт, певец, игравший нам на лире.
Услышьте песню вы его о пламени любви
Анакреона к прекрасному танцору Батиллеусу,
Кому он задавал вопросы эти, отчаянно ища ответа…
Катул вздохнул и вытер слезу с глаза. До этого момента он почти не замечал моего присутствия, но теперь его взгляд упал на меня.
— Значит, этот мальчик — твой тезка, а, Искатель? Молодой Гордиан.
— Да. Но, как видно по его мужской тоге, мой сын уже не мальчик. На самом деле сегодня исполняется его восемнадцатый день рождения.
— Это правда? — Катул вопросительно поднял бровь. — Что ж, я должен посоветовать тебе не следовать примеру Антипатра, когда дело доходит до празднования твоего дня рождения, а во всем остальном тебе не мешало бы подражать ему. Ты был его учеником, не так ли?
— Я был горд назвать его Учителем, — сказал я.
— Так и должно быть. Он очень избирательно относился к тому, кого брать в ученики. Должно быть, он увидел в тебе что-то особенное, молодой человек, — сказал Катул.
Я пожал плечами, немного обескураженный пристальным взглядом консула. В самом деле, с моей стороны было несколько самонадеянно представлять себя учеником великого Антипатра Сидонского; мой отец никогда бы не позволил себе нанять такого выдающегося поэта в качестве моего наставника. Наши отношения учителя и ученика всегда были неформальными; тем не менее, во время своих регулярных визитов в дом моего отца на протяжении многих лет, Антипатр никогда не уходил без того, чтобы не вдолбить мне в голову несколько строчек греческой поэзии, или имена полководцев Александра, или какую-нибудь другую крупицу знаний. От отца я научился взламывать любые замки, десяткам способам узнать, лжет ли женщина, и как незаметно проследить за кем-нибудь; но всему, что я знал о литературе, истории, математике и особенно языке греков, научил меня Антипатр.