Селеста, бедная Селеста...

Матвеева Александра

— Странно. А что-нибудь он еще тебе говорил?

— Да. — И я по-латыни произнесла название болезни. Слово я вычитала в медицинской энциклопедии. При этой болезни прерывание беременности ведет к гибели женщины.

Я знала, что Сережа обязательно посмотрит в медицинскую энциклопедию. Он всегда это делал, если заболевал кто-нибудь из домашних.

Вечером он позвонил мне и попросил дать еще один день. Он не успел, ночью Нину отвезли в больницу. Катька родилась семимесячной. Нина пролежала в больнице очень долго, и я начала паниковать. Мой срок подходил к критическому, оставаться с ребенком без мужа я не хотела,

делать аборт тоже не могла. Сережа догадался бы об обмане, и я могла его потерять. Ведь своей ложью я давала такой козырь Нине!

В тот день, когда Нину выписали, я позвонила и поздравила ее с рождением ребенка. Нина благодарила, в ее голосе слышалось злорадство. Неужели она обо всем узнала и праздновала победу над соперницей?

Утром я не вышла на работу, предупредив главную нашу сплетницу, что пойду в больницу и меня не будет дня три. Я не сомневалась, что она сложит два и два и донесет вывод до всеобщего сведения. Плевала я на пересуды — на кону была моя жизнь!

Сережа прибежал через сорок минут после начала рабочего дня. Я была непреклонна, он валялся у меня в ногах. Я взяла с него клятву, что он прямо сейчас пойдет к Нине, все ей скажет. Соберет вещи и переедет ко мне.

Он сказал Нине. Она страшно закричала, упала и потеряла сознание. Потом лежала двадцать лет.

Она лежала и ненавидела меня. Я ухаживала за ней и ненавидела ее. Сережа сказал:

— Пока Нина жива, я буду с ней. Хочешь — жди.

Я ждала. И дождалась.

* * *

К концу своего рассказа мама была совершенно пьяной. Она уже давно сидела на полу, опершись на одну руку. Замолчав, просто распласталась, откинув в сторону руку с пустой бутылкой, и захрапела. Я отобрала у нее бутылку, сняла туфли, подсунула под голову подушку и накрыла моим одеялом. Ничего. На ковре не простудится.

Я только один раз прервала ее рассказ, спросив:

— Почему ты сказала, что мой отец Глеб Градов?

— Просто так, — слабо махнула рукой мама. — Первое попавшееся имя назвала.

Мама подтвердила характеристику, данную ей Лешкиным отцом.

Выставка традиционно открывалась в последнее воскресенье августа, но уже с начала лета вся Москва жила в ожидании. На самом деле, конечно, нет, не вся Москва. Из десяти случайно остановленных прохожих на вопрос о выставке скорее всего внятно ответит один. И то в центре, где буквально каждый угол оклеен красочными афишами с профилем Мастера на фоне Выставочного зала в Манеже. Если же опрашивать жителей Митино или Коньково, процент имеющих представление о событии века, как именовали выставку журналисты, существенно снизится.

Впрочем, определение «вся Москва», как во времена графа Толстого, так и в наши дни, вовсе не относится к полному поголовью столицы. Имеется в виду незначительная прослойка людей, именующая себя интеллектуальной элитой, бомондом, светом — кто круче придумает, тот больше перья распушит. Эти не пропускают ни театральной премьеры, ни показа мод, ни вернисажа. Все годится, все сглатывается, все в дело идет, главное — не где и не что, главное — с кем. Тусовка — вот смысл существования, упоминание в светской колонке городской газеты: среди присутствующих на (любом) мероприятии был(а) замечен(а) госпо(жа)дин Н*** — вершина карьеры.

Интересовала выставка

истинных любителей изобразительного искусства; тех, кто себя таковыми числил или мечтал числить; родителей, стремящихся развить вкус ребенка; многочисленный и многонациональный коллектив, именуемый гостями столицы, чье пребывание в Москве совпало со временем проведения выставки; и еще массу людей, не поддающихся классификации.

Таким образом, когда на третий день работы выставки я к открытию подъехала к Манежу, меня уже ожидала плотная очередь в три ряда, тянущаяся на добрые сто метров вдоль резного заборчика. Я вздохнула и пристроилась за группой вихрастых парней позднего тинейджеровского возраста. Парни сразу же проявили ко мне интерес, но тут сзади появилась стайка девушек, более подходящих им по возрасту, я была забыта и начала стоять в очереди, что, как известно, для москвичей является национальным спортом.

Перегороженное на отдельные отсеки-зальцы (здорово похожие на кабинеты в ресторанах) огромное помещение Манежа напоминало одновременно растревоженный муравейник и не менее растревоженное осиное гнездо. Все вокруг гудело и перемещалось. Людские потоки стекались у картин в толпы и толпочки и растекались по переулкам между отсеками.

Творчество Мастера поражало воображение. В первый момент обилием полотен, в дальнейшем их разноплановостью, утонченной завершенностью и несомненным дарованием автора, его непохожестью на других и стопроцентной узнаваемостью. На какую бы тему и в какой бы манере ни работал Мастер, его руку нельзя не узнать или спутать.

Многое из того, что плотным слоем покрывало стены, мне уже известно, эти картины я видела на предыдущей выставке или еще раньше. Многие годы я не пропускаю ни одной выставки Мастера в Москве.

Я сразу направилась в центр зала, где толпилось особенно много посетителей, что свидетельствовало о нахождении именно там нового шедевра. У многих в руках красовались цветы, в основном красные махровые гвоздики — любимые цветы художника. В моих пальцах тоже такой цветок, только один, но огромный, мохнатый, на толстом стебле. Не то чтобы я собиралась разыскать Мастера и вручить ему свою красавицу, просто на всякий случай купила цветок. Как оказалось, не зря.

Мастер стоял спиной к картине, в окружении восторженных почитателей, и сам выглядел картинно в черном бархатном пиджаке с цветным шарфом в распахнутом вороте белоснежной крахмальной рубашки.

Я устроилась немного сбоку, так, чтобы падающий сверху и сзади свет не создавал блики, и взглянула на картину.

Со своего места я смогла увидеть ее целиком, и одного взгляда оказалось достаточно, чтобы окаменеть и выпасть из действительности. Отключились все органы чувств, кроме зрения. Я стояла, окруженная тишиной и пустотой.

Передо мной в старинном бархатном кресле сидел Мастер, зеркальное отражение того, что стоял у картины: те же крупные черты лица, та же гордая посадка головы, та же львиная грива тяжелых волос, тот же пронзительный обличающий взгляд. По обе стороны центральной мужской фигуры размещались две женские.

Женщины стояли за спинкой кресла, скрытые ею снизу почти до пояса. То есть портреты женщин можно считать поясными. Они стояли рядом, отвернув друг от друга плечи и положив по одной ладони на спинку кресла по обе стороны от головы Мастера.