Секрет
Шрифт:
Моей пошлой фантазии хочется еще раз отыметь ее языком, покатать по твердой горошине стальным шариком и утонуть в громких криках. Но если прямо сейчас ей не вставлю, то просто рехнусь.
Я становлюсь на колени между ее ногами, и громко ругаюсь, потому что ловкие пальцы тут же обхватывают меня у самого основания.
— Сегодня я главный, - предупреждаю малышку.
Она не слушает, так что сгребаю обе руки в ладонь и завожу ей за голову. Нажимаю на запястья, пресекая попытки сопротивляться. Она послушно кивает, вдруг притихшая и покорная. Только после этого подхватываю ее за лодыжки и забрасываю ноги себе
Прижимаюсь к ее входу и придерживаю за бедро одной рукой. Будет лучше, если Туман вообще не будет шевелиться, пока я не окажусь в ней весь сразу. Хотя, конечно, будет лучше, если хотя бы сегодня она вообще будет моей послушной малышкой, потому что вряд ли сейчас я слишком долго протяну. Долбаное, блядь, воздержание.
Терпение, Антон, еще немного терпения, не пытайся вставить ей сразу, даже если этого хочется сильнее, чем дышать.
Я целую ее в шею – в том месте под ухом, на прикосновения к которому она всегда так чутко откликается. Слизываю солоноватую влагу, позволяя себе медленно толкнуться внутрь хрупкого тела. Назад – и снова вперед, туда, где охуенно туго и горячо, как в аду.
До самой преграды.
Надавливаю.
Осторожно, в одно плавное движение, но и от него искры из глаз.
Таня цепляется мне в волосы, когда я зажимаю рот поцелуем. Слышу, как вибрация сорванного крика бьет в мои голосовые связки, но все равно иду дальше. До упора, который она встречает длинным беззвучным стоном. И в отместку за причиненную боль, сдавливает губами мой язык.
Нужно взять паузу, дать привыкнуть к себе, но малышка не дает притормозить: елозит попкой по кровати, вжимается в меня раздвинутыми складками и трется клитором.
Мы бьемся друг в друга, размыкаем поцелуй – и шепчем что-то, что нельзя обозначить смыслом и логикой.
В ней так хорошо, что нервы сдают почти мгновенно.
И, хоть это кажется нереальным, мы уходим в удовольствие вдвоем: я – кончая глубоко в нее, кажется, все-таки дав себе слабину и проникнув до самого основания, и она – в третий раз, просто от моих пальцев у нее между ног.
Последние движения уже смазанные, на пределе нервов, словно три шага на цепочках по струне. Безупречный баланс острого удовольствия и приятной расслабленности, от которой волосы на затылке становятся дыбом.
Это стоило больше, чем двадцать дней ожидания.
********
Я «просыпаюсь» только спустя пару минут. Кажется, что собственное дыхание слишком рваное и громкое, но заглушить его не получается. Потому что это совсем не мои вздохи и не мои низкие мягкие стоны.
Таня лежит подо мной, придавленная к постели моим совсем не маленьким телом и немного странно кривит губы, странно улыбаясь раскрытым ртом, которым пытается поймать воздух.
— Черт!
Быстро переношу вес на предплечья, приподнимаюсь. Даю себе несколько секунд, чтобы посмотреть на ее сверху вниз, подо мной. Растрепанная, волосы разбросаны по покрывалу, которое мы так и не сняли. Губы напухшие, темнее обычного из-за моих поцелуев. Туман не с первой попытки, но все же поднимает руки, чтобы обхватить меня за шею, и я осторожно перекатываюсь на бок, удобнее устраивая ее ноги у себя на талии. Мне нравится, что она прижимается к моему животу и когда
— Прости, что немного придавил, - пытаюсь разрядить обстановку, иначе через пару минут мне будет очень тяжело найти вменяемые оправдания, почему я не могу снова заняться с ней любовью.
Малышка прижимается носом к моему носу и медленно, как будто у нее совсем не осталось сил, водит кончиком из стороны в сторону.
— Мне нравится, что ты большой, тяжелый и тебя много, - признается с какой-то оглушительной откровенностью, и почему-то эти простые слова звучат приятно… пошло. И тут же распахивает глаза, в которых плещется паника и немой вопрос.
— Что? – подталкиваю я, сжимая пальцы на ее бедрах.
— Тебе… понравилось? Ты… ты…
Господи, моя маленькая развратная нетерпеливая малышка, которая запросто брала меня в рот, дразнила и, можно сказать, была инициатором наших отношений, стесняется и краснеет до самых ушей, не находя нужных слов, чтобы спросить о полной фигне.
— Хочешь знать, кончил ли я? – подсказываю правильные слова.
Она, как спичка, зажигается снова, немилосердно рвет мое терпение, потираясь влажной развилкой об мой живот.
— Хочу, - шепчет в ответ Туман.
Она же еще почти_девственница, Антон. Включи мозги, стыд, совесть, терпение и понимание к девичьему стыду.
Но то ли я не слишком усердствую, то ли моя почти_девственница слишком выразительно сжимает меня ногами, постанывая просто от того, что мы слишком тесно прижаты друг к другу, но эта мантра не срабатывает. От слова «совсем». Потому что вместо того, чтобы ограничится коротким «да», я просовываю между нами руку, поглаживаю ее влажные складки, наслаждаясь скользким теплом и тем, как Таня мгновенно выгибает спину. Осторожно, буквально удерживая себя на поводке, окунаю в нее два пальца, медленно и не глубоко. Провожу взад-вперед, вынимаю – и показываю ей лучший из возможных ответов на вопрос.
Зрачки и ноздри малышки расширяются, когда она жадно рассматривает влажные следы.
— Да, Туман, я очень даже кончил, - подстегиваю ее смелость, потому что ее мысли выдает мазок языка по губам.
Она подается вперед, жадно, словно это мой член, насаживается ртом на пальцы. Не облизывает, не издает никаких звуков – просто стягивает все губами и сглатывает.
Девственнице нужно время, чтобы восстановится, Клейман. Даже если она буквально нарывается, вытворяя вот такое. Даже если первый раз прошел удачно. Бля, наверное, было не очень умно с моей стороны, предлагать ей остаться до воскресенья.
Я собираюсь сказать, что сейчас нам лучше остыть и все-таки поужинать, но назойливый глухой звук заставляет напрячь слух. Телефон, точно. Я оставил пиджак в прихожей. Уже почти одиннадцать, кто может звонить в такое время? Марик?
— Малышка, мне нужно ответить.
И нарочно выбираюсь из кровати абсолютно голым, но под аккомпанемент слишком выразительного вздоха все-таки надеваю трусы. От греха подальше.
Но это не Марик, а мой брат. И наверняка есть веская причина, по которой я понадобился Андрею так поздно в пятницу, потому что с тех пор, как он стал примерным папашей, прекратились и пьяные ночные загулы, после которых брата тянуло сказать, как он меня любит и уважает, почему-то в третьем часу ночи.