Седьмой сын
Шрифт:
«Я иду,» сказал он. Взял свой тяжелый плащ и набросил его на плечи. «И, я думаю, будет лучше, если я вас предупрежу – никто в доме не просил меня привести вас.»
«Я был подготовлен к тому, чтобы противостоять гневу нечестивых,» сказал Троуэр. «Меня интересует судьба этой жертвы дьявола, а не ее глупые и суеверные родичи.»
Алвин лежал на кровати, сжигаемый жаром горячки. Хотя был день, они держали ставни закрытыми, чтобы свет не ранил его глаз. Впрочем, ночью он заставлял их приоткрывать окна, чтобы немного холодного воздуха попадало в комнату. Свежий воздух облегчал боль. За те несколько дней, когда он мог ходить, он увидел, что снег совсем уже покрыл луг. Теперь он попытался представить себя лежащим под снежным
Он не смог опять взглянуть внутрь себя: то, что интересовало его сейчас, было слишком мелким. Даже после всего того, что он сделал с костью, с волокнами мускулов и слоями мяса, было по-прежнему очень трудно обнаружить какие-нибудь трещины в глубине костной ткани. Но он мог ощущать свои внутренние органы сквозь лабиринт тела, находить большие раны и помогать им закрыться. Но все же большинство происходящего внутри него было слишком мелким и происходило слишком быстро, чтобы он мог это понять. Он мог видеть результат, но не те процессы, которые к этому результату привели, не мог разобраться, как и что происходит.
Именно так все и случилось с этим порченым местом. Всего лишь маленьким участком кости, который начал размягчаться и загнивать. Он мог ощутить разницу между больным местом и хорошей здоровой костью и мог видеть границы пораженного участка. Но разобраться во всем этом он не мог. Как и не мог ничего изменить. Он был готов умереть.
Алвин знал, что находится в комнате не один. Кто-нибудь всегда сидел у его кровати. Он мог бы открыть глаза и увидеть Маму или Папу или кого-нибудь из девочек. Иногда даже кого-нибудь из братьев, хотя это и означало, что они оставили ради него жену и хозяйство. Это было удобно для Алвина, но одновременно и нелегко. Ему начинало казаться, что ему стоит поторопиться и умереть побыстрей, чтобы все они могли вернуться к нормальной жизни. Сегодня на этом месте сидел Мишур. Когда он зашел, Алвин сказал ему «привет», но больше говорить было особо не о чем. Ну как ты? Я умираю, спасибо, а ты как? Как-то нелегко складывается разговор. Мишур рассказывал, как они с близнецами пытались вытесать из камня точило. Они выбрали для этого камень полегче, чем тот, с которым работал Алвин, и все же потратили черт знает сколько времени на работу. «В конце концов нам надоело», сказал Мишур. «и мы оставили это до тех пор, когда ты сам сможешь подняться в гору и добыть для нас камень».
Алвин ничего не ответил на это, и больше они не стали говорить друг с другом. Алвин молча лежал, весь покрытый потом, чувствуя, как гниение медленно, но верно пожирает его кость. Мишур сидел около, слегка придерживая его за руку.
Мишур принялся насвистывать.
Этот звук показался Алвину очень необычным. У него было впечатление, что эта мелодия слышна очень издалека и ему нужно пройти какое-то расстояние, чтобы обнаружить откуда она исходит. «Мишур», крикнул он, но его голос прозвучал как шепот.
Свист прекратился. «Извини», сказал Мишур. «Тебе это мешает?»
«Нет», сказал Алвин.
Мишур опять начал насвистывать. Это был странный мотив, ничего похожего Алвин не мог припомнить. Он не был похож на песню, он никогда не повторялся, все время звуча по-разному, как будто Мишур придумывал его на ходу. Алвин лежал, вслушивался и ему казалось, что этот мотив был как карта, ведущая сквозь дикие дебри, и он пошел туда, куда она вела его. Конечно, он ничего не видел, как было бы, если б он пошел по настоящей карте. Просто ему казалось, будто кто-то ему указывает в самую сердцевину окружающих его вещей, и когда он о чем-нибудь думал, то думал таким образом, будто действительно находился в этом месте. Он как будто увидел все свои прежние попытки найти способ излечить это омертвелое пятнышко на кости, но увидел их теперь совсем с другой точки, может, с вершины горы или с поля, откуда-нибудь с того места, откуда было бы видно больше. И теперь он подумал кое о чем, что раньше не приходило ему в голову. Тогда, когда его нога была сломана и все мясо с нее ободрано, все видели, что ему очень трудно, но никто не мог
Поэтому, может быть, теперь ему поможет кто-нибудь другой. Причем без использования каких-нибудь скрытых сил. Просто обычная старая добрая хирургия.
«Мишур», прошептал он.
«Я тут», сказал Мишур.
«Я знаю, как вылечить мою ногу», сказал он.
Мишур наклонился поближе. Алвин не открывал глаз, но мог чувствовать дыхание брата на щеке.
«Это мертвое пятно на моей ноге, оно растет, но оно не разрослось еще повсюду», сказал Алвин. «Я ничего не могу с этим поделать, но мне кажется, что если кто-нибудь вырежет эту часть кости, и вытащит ее из меня, то я смогу залечить все остальное».
«Вырежет кость».
«Это можно сделать папиной костяной пилой, которой он пользуется, когда разделывает мясо».
«Но на 300 миль вокруг не найдется ни одного хирурга!» «Тогда, мне кажется, кто-нибудь должен научиться этому очень быстро, а то я умру».
Дыхание Мишура участилось. «Ты думаешь, если отрезать тебе эту часть ноги, то это спасет тебе жизнь?»
«Это лучшее, что я могу придумать».
«Но это может очень сильно искалечить тебя».
«Если я умру, мне будет все равно. Если же я выживу, то это будет стоить покалеченной ноги».
«Я пойду схожу за Па».
Раздался звук отодвигаемого стула и грохот тяжелых шагов Мишура, удаляющихся прочь из комнаты.
Троуэр попросил Армора довести его до порога дома Миллеров. Вряд ли они не пустят к себе на порог мужа своей дочери. Впрочем, его опасения оказались беспочвенными. Двери открыла Добрая Фэйт, а не ее язычник-муж. «Очень любезно с вашей стороны, преподобный Троуэр, что вы решили навестить нас», сказала она. Но судя по выражению лица, радость ее была притворной. В этом доме явно не знали последнее время доброго сна. «Это я привел его, матушка Фэйт», сказал Армор. «Он пришел только потому, что я попросил его об этом».
«Пастырь нашей церкви – желанный гость в этом доме, когда бы он не захотел посетить нас», сказала Фэйт.
Она провела их в большую комнату. Девочки, обшивавшие, сидя на стульях у камина, квадраты стеганого одеяла, подняли на него глаза. Малыш Калли выписывал углем из очага буквы на своей доске. «Я рад видеть тебя усердно выполняющим домашнее задание», сказал Троуэр.
Калли молча смотрел на него. В глазах его блеснуло что-то похожее на враждебность. Мальчик был явно недоволен тем, что учитель видит его за работой дома, в том месте, которое он считал своим убежищем. «У тебя неплохо получается», сказал Троуэр, пытаясь завоевать его расположение. Калли промолчал и на этот раз, опустив взгляд на свою переносную грифельную доску, и продолжал выцарапывать слова. Армор приступил к делу напрямую. «Матушка Фэйт, мы пришли из-за Алвина. Вы знаете, как я отношусь к колдовству, но никогда прежде я и слова не говорил о том, чем вы все занимаетесь в этом доме. Я всегда считал, что это ваше дело, и меня оно никак не касается. Но ваш мальчик платит свою цену за то зло, которому вы позволили здесь расцвести. Он заколдовал свою ногу и теперь в него вселился дьявол, который убивает его. Поэтому я и привел сюда преподобного Троуэра, чтобы он мог изгнать этого дьявола». Добрая Фэйт выглядела недоумевающей. «В этом доме нет никакого дьявола».
Ах, бедная женщина, подумал Троуэр. Если бы только ты знала, как давно дьявол пребывает здесь. «Бывает так, что с присутствием дьявола так свыкаешься, что не можешь распознать его» Распахнулась дверь и мистер Миллер попятился задом сквозь дверной проем. «Только не я», сказал он, говоря с кем-то, кто оставался в комнате. "Я никогда не приближусь к мальчику с ножом в руке. Калли вскочил при звуке отцовского голоса и подбежал к нему. «Папа, Армор привел старого Троуэра сюда, чтобы убить дьявола». Миллер обернулся, его лицо исказило какое-то чувство и он посмотрел на гостей так, будто не узнал их.