Седьмой сын

Кард Орсон Скотт

Преподобный Троуэр говорил другое, но Армор знал, что его лучше не впутывать в этот разговор. «Значит, это тот попрошайка?» «Он работает за свой ночлег и пропитание. Не менее всех остальных». «Говорят, он знал этого старого колдуна Бена Франклина. И этого безбожника с Аппалачей, Тома Джефферсона».

«Он рассказывает хорошие истории. И он не исцелял мальчика».

«Ну, так кто-то же это сделал?»

«Может, он просто сам исцелил себя? В любом случае, нога все еще сломана. Значит, это никакое не чудо. Он просто очень хороший целитель». «Может, он такой хороший целитель потому, что дьявол заботится о своих».

Она обернулась, и взглянув ей в глаза, Армор почти что пожелал взять свои слова обратно.

Но, разрази меня Бог, говорил же Преподобный Троуэр, что этот мальчик опасен почти так же, как Зверь из Апокалипсиса. Но кем бы он ни был, зверем или мальчиком, в первую очередь это был брат Элли, и хотя обычно она была тихой и сдержанной, но, раз выйдя из себя, она становилась настоящим кошмаром.

«Возьми свои слова назад», сказала она.

«Ну вот, глупее этого я уж точно ничего не слышал. Как я могу взять назад то, что уже сказал?»

«Сказав, что ты знаешь, что это не так».

«Я не знаю, что это так, и я не знаю, что это не так. Я сказал – „может быть“, а если мужчина не может рассказать о своих догадках даже собственной жене, то видать с женой ему не особо повезло». «Вот это похоже на правду», сказала она. «И если ты не возьмешь свои слова назад, то у тебя будет причина считать, что с женой тебе не повезло!» И она начала подходить к нему с двумя половинами яблока, по одной в каждой руке.

Обычно, когда она начинала вести себя так, то он начинал беготню от нее вокруг дома и она, даже если и была рассержена всерьез, в конце концов не выдерживала и начинала хохотать. Но на этот раз было не так. Она расплющила одну из половинок яблока у него на голове, кинула в него другую, и ушла, проделав это, наверх, в свою спальню плакать. Она была не из плаксивых, и поэтому Армор решил, что действительно обидел ее.

«Я беру свои слова назад, Элли», сказал он. «Он хороший мальчик, я знаю это».

«Мне все равно, что ты думаешь», сказала она. «Все равно ты ничего не понимаешь».

Вряд ли нашлось много мужей, которые, услышав такое от своей жены, не закатили бы ей оплеуху. Армору иногда хотелось, чтобы Элли побольше ценила те преимущества, которые дает ей благочестие ее мужа. «Кое-что я все-таки понимаю», сказал он.

«Они собираются отослать его», сказала она. «Когда придет весна, они хотят отправить его в подмастерья. По-моему, его это мало порадовало, но он не пытается спорить, просто лежит в своей кровати, говорит очень тихо, но смотрит на меня и остальных так, будто прощается навсегда». «Зачем же они хотят отослать его?»

«Я же сказала тебе, чтобы он учился ремеслу». «После того, как они столько нянчились с этим ребенком, трудно поверить, что они выпустят его из-под своего наблюдения.» «Они собираются послать его далеко. Куда-то на восточную окраину Территории Хио, около Форта Дикэйн. Это же целых полпути к океану.» «А ты знаешь, если призадуматься, в этом есть свой смысл».

«Смысл?»

«Они хотят, чтобы он убрался подальше, раз уж началась эта заваруха с Краснокожими. Кто угодно может рисковать получить стрелу в голову, но только не Алвин-младший».

Она посмотрела на него с откровенным презрением. «Иногда ты так подозрителен, Армор-оф-Год, что меня тошнит от тебя». «Когда говоришь о том, что происходит на самом деле, подозрительность тут не причем».

«Ну да, если бы еще у тебя хватало ума, чтобы понять, что происходит». «Кстати, собираешься ли ты смыть эти кусочки яблока из моих волос, или мне надо заставить тебя вычистить их твоим собственным языком?» «Я думаю, мне стоит сделать с этим что-нибудь, а не то все это будет на моем постельном белье».

Сказителю пришлось тащить с собой столько всякого барахла, что он чувствовал себя почти что вором. Две пары толстых чулок. Новое одеяло. Плащ из лосиной шкуры. Вяленое мясо и сыр. Хороший

точильный камень. И многое другое из того что они, сами не подозревая об этом, дали ему. Отдохнувшее тело, избавившееся от боли и ломоты. Легкая походка. Приветливые лица, которые были еще свежи в его памяти. И истории. Истории, занесенные в запирающуюся часть книги, те, которые записывал он сам. И правдивые истории, с трудом накарябанные их собственными руками. И он отплатил им, по мере своих сил, сторицей. Залатанной на зиму крышей, и многими другими вещами, сделанными его руками. И, что более важно, все они видели книгу с записями Бена Франклина, заметками Тома Джефферсона, Бена Арнольда, Пата Генри, Джона Адамса, Алекса Гамильтона – и даже Аарона Бурра, относящиеся к времени до дуэли, и Дэниела Буна после дуэли. До прихода Сказителя они были частью семьи, частью страны Уоббиш, и это было все. Теперь они знали куда больше. Война за независимость в Аппалачах. Американский Договор. Теперь, находясь в этой глуши, они тоже видели свой путь как одну из нитей среди множества других и чувствовали силу всей пряжи, состоящей из этих нитей. Нет, «пряжи» – сказано неудачно. Ковра. Хорошего, толстого, прочного ковра, на который смогут ступить те многие поколения американцев, которые придут после них. В этом есть своя поэзия: и когда-нибудь он напишет об этом поэму.

И еще кое-что оставил он им. Любимого сына, выхваченного из под падающего камня. Отца, который наконец-то набрался мужества, чтобы отослать сына подальше, чтобы не убить его своими руками. И имя, обретенное кошмаром мальчика, который теперь может понять, кто его настоящий враг. И мужество исцелить себя, нашептанное отчаявшемуся ребенку. И еще простенький рисунок, выжженный острием раскаленного ножа по дубовой доске. Он предпочел бы сделать это при помощи воска и кислоты на металле, но нигде здесь не было ничего подобного. Поэтому он попытался выжать из себя все, что мог, занявшись обычным выжиганием по дереву. На картине был изображен молодой человек посреди могучей реки, запутавшийся в корнях плывущего дерева, ловящий ртом воздух и уже бесстрашно глядящий в глаза собственной смерти. Картинка была так проста, что в Академии Искусств Лорда-Протектора не вызвала бы ничего, кроме насмешек. Но Добрая Фэйт, увидев ее, прижала картину к груди и расплакалась, ее слезы капали на картину как последние капли дождя с карниза. И Алвин-отец, увидев ее, кивнул и сказал: «У тебя было видение, Сказитель. Ты никогда не видел его и нарисовал лицо похожим, как две капли воды. Это Вигор. Это мой мальчик». Сказав это, он тоже заплакал.

Они повесили его прямо над камином. Может, это и не великое искусство, подумал Сказитель, но в этой картине правда, и она значит для этих людей больше, чем может значить любой портрет для старого толстого лорда или депутата в Лондоне, Камелоте, Париже или Вене. «Утро уже наступило», сказала Добрая Фэйт. «Тебе еще предстоит долгий путь до темноты».

«Не вините меня за то, что я медлю с уходом. Хотя я рад, что вы доверили мне свое послание и я не подведу вас». Он похлопал себя по карману, в котором лежало письмо к кузнецу с Хатрак-ривер. «Не можешь же ты уйти, даже не попрощавшись с мальчиком», сказал Миллер.

Он все откладывал и откладывал это прощание до тех пор, пока это только было возможно. Теперь он кивнул, оторвался от удобного кресла у огня и вошел в комнату, где ему спалось лучше, чем когда бы то ни было в жизни. Он был рад увидеть, что Алвин-младший уже открыл глаза, его лицо было живым, а не застывшим и искаженным от боли, как долгое время прежде. Но боль еще не ушла. Сказитель знал это.

«Ты уходишь?», спросил мальчик.

«Я уже считай ушел, осталось только сказать тебе до свидания». Алвин выглядел немного обиженным. «И ты даже не позволишь мне записать что-нибудь в твоей книге?»