Седьмой сын
Шрифт:
«Я надеюсь до того, как покину вас, услышать рассказ об этих временах».
Фэйт отвернулась, кладя на кусок хлеба в руке внука ломоть сыра. Сказитель, не желая показывать, что своим уклонением от ответа она привела его в замешательство, продолжал невозмутимо пересказывать события дня. «Эта фургонная колея была очень необычной», сказал он. «она пересекала ручьи, через которые были построены мосты, хотя их мог бы перепрыгнуть и ребенок, а взрослый просто перешагнуть. Перед тем, как уйти, я бы хотел услышать рассказ и об этом».
И опять все за столом избегали его взгляда.
«И когда я вышел из леса,
«Вы не против, если я спрошу? Мне посчастливилось встретить многих гостеприимных людей и я останавливался во многих добрых домах, но ни один из них не был таким счастливым, как ваш, и никто не был так рад видеть меня». За столом было тихо. В конце концов Фэйт подняла голову и улыбнулась ему. «Я рада, что мы кажемся вам такими счастливыми», сказала она. «Но все мы также помним и другие времена, и, возможно, наше нынешнее счастье полнее из-за памяти о печальном».
«Но почему вы приняли такого человека, как я?» Ответил сам Миллер. «Потому что было время, когда странниками были мы, и добрые люди впустили нас в свой дом».
«Я жил некоторое время в Филадельфии и это побуждает меня спросить, не принадлежите ли вы к Обществу Друзей?»
Фэйт покачала головой. «Я пресвитерианка. Также, как и многие из детей».
Сказитель посмотрел на Миллера.
«Я никто», сказал он.
«Христианин – это не никто», сказал Сказитель.
«Я не христианин».
"А", сказал Сказитель. «Значит, деист, как Том Джефферсон».
Дети стали перешептываться при упоминании имени великого человека. «Сказитель, я – отец, любящий своих детей, муж, любящий свою жену, фермер, платящий свои долги и мельник с мельницей без жернова». Затем он встал из-за стола и вышел вон. Они услышали, как закрылась дверь. Он вышел наружу.
Сказитель повернулся к Фэйт. «Ох, миледи, я боюсь, вы уже сожалеете о моем появлении в вашем доме».
«Вы задаете очень много вопросов», сказала она.
«Я назвал вам свое имя, а в моем имени сказано о том, чем я занимаюсь. Если я чувствую, что пахнет какой-нибудь историей, и если эта история важна и правдива, то я хочу ее знать. И если мне рассказывают ее и я в нее верю, тогда я запоминаю ее навсегда и рассказываю ее везде, куда бы меня не занесло».
«Так вы и зарабатываете себе на жизнь?», спросила одна из девочек. «Я зарабатываю на жизнь, помогая тащить фургоны, копать канавы, прясть пряжу или делать еще что-нибудь необходимое. Но дело моей жизни – собирание историй, и я разыскиваю их одну за одной. Вы сейчас считаете, что мне не стоит рассказывать ни о чем, и это меня вполне устраивает, потому что я никогда н пользуюсь историями, которые были бы рассказаны не по доброй воле. Я не вор. Но, смотрите, я уже получил одну историю – историю о том, что произошло со мной сегодня. О добрейших людях и мягчайшей кровати, которые только существуют между Миссипи и Алефом».
«Алеф – это где? Это река?», спросил Калли.
«Так что, вы хотите услышать историю?»,
Да, загомонили дети.
«Но только не о реке Алеф», сказал Алвин-младший. «Такого места нету». Сказитель посмотрел на него с неподдельным изумлением. «Откуда тебе об этом известно? Ты что, читал собрание колдриджских стихов лорда Байрона?» Алвин-младший оглянулся в замешательстве.
«У нас тут с книгами не густо», сказала Фэйт. «Священник дает им уроки по Библии, чтобы они могли научиться читать». «Тогда откуда ты знаешь, что река Алеф вымышлена?» Алвин-младший скривил гримасу, как бы говоря, не задавай мне вопросов, на которые я сам не знаю ответа. «Я хотел бы услышать историю про Джефферсона. Ты называл его имя и говорил, что встречал его».
«О да, встречал. И Тома Пэйна, и Патрика Генри до того, как его повесили, и еще я видел меч, которым была отрублена голова Джорджа Вашингтона. Я даже видел короля Роберта Второго до того, как французы потопили его корабль и отправили его на дно морское». «Где он до сих пор и остается», прошептала Фэйт.
«Если не глубже», сказала одна из старших девочек. «И поделом, скажу я. В Аппалачах говорят, что на руках короля столько крови, что его кости стали коричневыми, и даже самые неразборчивые рыбы брезгуют ими».
Дети рассмеялись.
«И даже больше чем о Томе Джефферсоне», сказал Алвин-младший. «Я хотел бы услышать рассказ о величайшем американском волшебнике. Бьюсь о заклад, ты знал Бена Франклина».
В очередной раз мальчик удивил его. Как он только догадался, что из всех историй именно эту, про Бена Франклина, он любил рассказывать больше всего? «Знал его? О, только чуть-чуть», сказал Сказитель, зная, что говорит это тоном, обещающим им все истории, которые они только могут себе вообразить. «Я жил бок о бок с ним всего лишь с полдюжины лет, и каждой ночью восемь часов он проводил в моем обществе, – так что я не сказал бы, что знаю о нем много».
Ал-младший склонился над столом и смотрел на Сказителя немигающими блестящими глазами. «Он действительно был колдуном?» «Я расскажу вам все эти истории, каждую в свое время», сказал Сказитель. «До тех пор, пока ваши родители будут рады видеть меня здесь и пока я могу быть тут чем-нибудь полезен, я останусь и буду рассказывать вам истории днем и ночью».
«Начни с Бена Франклина», настаивал Ал-младший. "Он действительно мог вызвать молнию с небес?
Глава 10
ВИДЕНИЯ
Алвин-младший проснулся весь в поту от приснившегося ему кошмара. Этот кошмар выглядел для него столь реальным, что он тяжело дышал и задыхался, как будто перед этим долго-долго бежал. Но он знал, что причина в другом. И лежал с закрытыми глазами, боясь, что когда он их откроет, кошмар окажется тут как тут. Давно, когда он был еще маленьким и к нему приходил этот кошмар, он начинал кричать. Но когда он пытался рассказать об этом Па или Маме, они всегда говорили ему одно и то же. «Слушай, сынок, это просто ерунда. Не хочешь же ты сказать, что так боишься ерунды?». Поэтому он научился терпеть и никогда не кричал, когда кошмар приходил. Он открыл глаза и кошмар ускользнул в угол комнаты, который был ему не виден. Что, в бошем-то, было не так уж плохо. Там и сиди, а ко мне не лезь, прошептал он беззвучно.