Седьмой ключ
Шрифт:
— А, ну это меняет дело, — согласилась внезапно Шура. — Увозить девчонку от первой любви… нет, за это голову оторвать мало. Ну, что ж, оставайтесь. Только… — она грузно поднялась и обхватила Веру за плечи, — боязно мне за вас почему-то. Ты не сердись, родная, что тень на плетень навожу. Надо нам всем вместе держаться. Тяжелые времена… И так тревожно, что ждет нас, что будет: денег нет, с работой в любой момент напряженка возникнет — выгонят или зарплату нечем будет платить — до культуры теперь никому дела нет — кувыркайтесь как можете… А ты и вовсе одна…
— Я не одна, мы с Веткой — двое
Долго еще просидели сестры за разговором — ночь уже пала на землю, окутав ее сизым покровом тумана. Туман стлался понизу, клубами вился над озером, обволакивал дом… и отступал, рассеянный потоками света, лившегося из окон.
И утро угасло в тумане, так и не разгоревшись. Вера поднялась рано — ее разбудила Шура, торопившаяся поспеть на электричку до перерыва в расписании. Шура, казалось, уже погрузилась в свою стихию — суета театральной Москвы уже обволакивала ее почище любого тумана… А Вера… У нее было тяжело на душе. Что-то подарит им с Веточкой наступающий день? Она обняла уезжавшую и помахала с порога — не хотелось оставлять Ветку даже на пять минут, чтобы проводить сестру до лесного шоссе. Решено было, что та объявится в конце месяца.
— Ты не тушуйся, Веруша, у нас все спереди! Помнишь поговорку? У нас на курсе еще и не такие перлы рождались… Ну, до скорого! Ветку за меня поцелуй.
И Шура скрылась в тумане. А Вера вернулась в дом. Сейчас он показался ей островком, затерянном в чужеземных водах где-то у края земли… Времена и пространства отхлынули, отступили, закинув их с Веткой одних в неизведанное…
«Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» — шепча про себя эту строчку из Пастернака, Вера тихонько зашла в комнату к Веточке. Та всю ночь спала неспокойно, металась, бормотала что-то во сне. Вот и сейчас одеяло ее сбилось на пол. Вера прикрыла дочь и, стараясь ступать бесшумно, подобралась к подоконнику. Где-то тут она оставила вчера письма из прошлого, и сейчас было самое время их прочитать.
— Тут же были… точно помню — сюда их положила. Ах ты! Вот жалость, — еле слышно разговаривала она сама с собой. Пока Ветка спит — надо было прибрать их подальше, чтобы ей на глаза не попались.
Писем нигде не было. «Может, Шура их куда прибрала, — подумала Вера. — Ветка проснется — надо будет у нее расспросить».
Она уже притворяла за собой дверь, когда услышала тонкий писк:
— Ма-а-а-мочка! Не уходи…
— Проснулась уже? — Вера мигом оказалась на дочериной постели — уселась в ногах и сжала тоненькие запястья. — Ты бы еще поспала, доченька. Рано еще. И утро, похоже, нас не порадует — сплошной туман.
— Не хочу больше спать.
Ветка терла глаза и часто моргала, а на лице ее постепенно проявлялось выражение какого-то хмурого упрямого недовольства.
— Ты не выспалась? Что такая насупленная?
— Я не насупленная, — не глядя на мать, пробурчала она.
— А какая же?
— Никакая!
— Звонок, что ты куксишься? Или ты дню не рада? Может,
— Мам, я не знаю… — Ветка уткнулась носом в подушку.
— Ну ладно, — Вера решила оставить ее в покое. — Пойду завтрак готовить. А ты подумай пока: будешь вставать или еще поваляешься.
— Я не буду.
— Чего не будешь?
— Ничего не буду. И завтракать не хочу!
— Ну, не хочешь — как хочешь!
Вера поднялась и быстро вышла из комнаты, решив предоставить Ветку самой себе. Ее, как видно, «заело» — начала капризничать: дальше — больше — и теперь сама не знает, как из этого мутного состояния выбраться. И присутствие потакающей матери, пожалуй, только усугубит этот ее душевный раздрызг. Что же с ней сделалось, думала Вера, сбивая омлет так резко, что жидкая желтая масса выплескивалась на стол, ребенка как подменили! Уж что-что, а расквашенной Ветка никогда не была. Точно этот липкий туман, прокрался в ее сознание, пропитал своей ненастной отравой… Проклятый туман!
Она выглянула в окно — и дымная зыбь качнулась, завихрилась клубами, точно кто-то незримый приник к стеклу и отпрянул, поняв, что его увидали…
Вера невольно отшатнулась от окна, неловко задев миску с омлетом. Вязкая желтая лужица поплыла по столу, тягучими мерными каплями стекая на пол.
Тинк… Тинк… Тинк…
Тишину замершего дома нарушал только этот слабый и насмешливый звук: тинк… тинк…
Вера почувствовала, что мурашки побежали по коже, и, чтобы остановить волну подступавшего беспричинного страха, изо всей силы ударила ладонью по столу. Она не рассчитала силы удара, от которого тонкий браслет ее часиков лопнул, и часы с легким стуком упали на пол.
Вера расхохоталась. Она хохотала громко, отчаянно, а потом упала на стул и зажала рукой широко раскрытый, зашедшийся в смехе рот.
— Ну, истеричка, ну, дура! — покачивая головой, награждала она себя эпитетами. — Да тебе самой в клинику неврозов пора. Надо же! От тумана шарахнулась… И яичная лужица доконала — почудилось, что живая, Не-е-ет, так не пойдет!
Она нагнулась и подняла с пола свои часики. Поднесла к уху. Часы не шли.
— Вот, еще радость — как же теперь время-то узнавать? Пока отнесу в починку на станцию, пока сделают… А, что поделаешь? Плохо, конечно, но не умирать же теперь без часов. Ох, Верка, Верка! Что ж ты такая нервная? Ну, чего испугалась? — вопрошала она, пытаясь укрыться в надежную гавань рацио… Но сердце не слушало доводов разума — сердце стучало, и неведомые стихии рвали снасти ее корабля. — Ну, упокойся, слышишь? Ты должна быть спокойной и ясной — с тобой Веточка! Ничего страшного не случилось, ничего, ничего, ничего…
Она бормотала эти слова, как заклинание, заговаривая, усмиряя сознание, которое больше не подчинялось логике и упорно твердило свое: случилось, случилось…
Это знание было сильнее рассудка. Оно было единственной истиной, не требующей доказательств…
Вера наскоро подтерла яичные лужицы и поспешила к Веточке — та спала… Ложбинка у носа была мокрой от слез, видно, плакала.
«Надо что-то делать, — подумала Вера. — Надо ее как-то вытаскивать… Скорее бы Маша, пришла, может, Ветка встряхнется. Да еще этот туман…»