Седьмая встреча

Вассму Хербьёрг

Уве еще некоторое время бранился, потом сдался, пожелал ей «доброй ночи» и положил трубку.

Руфь сидела спиной к Горму. Он встал и повернул ее лицом к себе.

— Руфь, — сказал он, баюкая ее в своих объятиях. — Руфь…

Она не могла взглянуть на него. Что-то было испорчено, осквернено, опозорено.

— Ты мне веришь? Я должен знать, что ты мне веришь, — сказал он, помолчав.

— Да, — глухо проговорила она и уткнулась лицом ему в грудь. Его холодная кожа покрылась пупырышками. Но он держал ее

в объятиях и его рука скользила по ее волосам.

Когда они оба немного успокоились, он встал и начал одеваться. Отчаяние, охватившее Руфь, было сродни смертельной опасности, которую нельзя предотвратить.

Он натянул на нее джемпер и всунул ее руки в рукава, словно одевая ребенка. Она поняла, что сейчас заплачет.

— Хочешь, чтобы я сразу ушел? — спросил он.

— Нет, я хочу, чтобы ты остался!

— Это я и хотел услышать, — прошептал он.

Через некоторое время он сказал:

— Окажи мне одну услугу, а то я, взрослый мужчина, разревусь у тебя на глазах.

— Что я должна сделать?

— Иди в ванную и оставайся там, пока я не уйду. Пока я тебя вижу, у меня не хватит сил расстаться с тобой, хотя, конечно, тогда, в машине, ты была права. Помнишь, ты сказала, что это не пойдет на пользу ни мне, ни тебе. Но теперь ты хотя бы увидела меня таким, какой я есть. — Он попробовал улыбнуться.

Руфь сидела в ванной, пока не услыхала, как за ним захлопнулась дверь. Она выглянула в комнату, увидела пустую кровать. Бутылку, пятно на столе и орхидею. Но его не было.

Она подошла к шкафу. Там висела только ее куртка. Всхлипывая и спотыкаясь, Руфь подошла и открыла окно. Внизу текла волна из человеческих голов. Люди шли группами или парами. Одиночек почти не было. Горма нигде не было видно.

* * *

Руфь успела на последний автобус, идущий в их городишко, но ей пришлось тащить до дому чемодан, потому что такси уже не ходили. Дождь то падал отвесно, то стелился параллельно земле, и ее любовь к этой северной части страны подверглась серьезному испытанию.

Квартира была пуста, но на столе лежала записка от матери. Она приезжала в гости и забрала Тура с собой на Остров. В морозильнике лежит рыба, домашний хлеб и морошка.

Ничто не свидетельствовало о том, что Уве уехал куда-то далеко, его машина была припаркована у дома. Пока Руфь снимала с себя мокрую одежду и ставила чайник, она размышляла, где он может быть.

Неприятный запах напомнил ей, что помойное ведро давно не выносили, поэтому она снова надела сапога и вышла на улицу. Закрывая крышку мусорного контейнера, она заметила за занавесками пустой квартиры в первом этаже движущиеся тени. Там внутри горел неяркий свет.

Невидимые часы взялись тикать, отсчитывая время наступившего в душе ледникового периода. В той квартире не могло быть неяркого света. Там должно было быть либо тем но, либо

должен был гореть нормальный свет. Уве сам покрасил там потолки перед приездом учителя, которому предназначалась эта квартира.

Руфь осторожно опустила крышку контейнера и вернулась в подъезд. Дверь в нижнюю квартиру легко открылась. Неужели я это вынесу? — подумала она и зашла в прихожую.

Там горел свет, дверь в большую комнату была приоткрыта. Руфь услыхала их, еще не войдя в комнату. Любовная игра была в самом разгаре. По знакомым звукам Руфь поняла, что Уве вот-вот будет удовлетворен.

Ей удалось мобилизовать все силы. Она подняла руку и, не промахнувшись, нажала указательным пальцем на кнопку выключателя. В комнату хлынула волна света.

Руфь могла представить себе на тюфяке в углу комнаты любую женщину, только не жену ректора Берит. На ведерке с белой матовой краской валялись ее трусики. Другая одежда была разбросана так, будто ее разметал ветер.

Когда Берит повернулась, чтобы прикрыть наготу, у нее на талии обнажились складки жира. На лице у Уве было написано страдание: видно, своего он так и не получил.

Руфь охватила глупая дрожь, передавшаяся рукам и ногам. Хорошо, что она была в сапогах, они-то и не позволили ей упасть. Она шагнула к ним и наступила на бюстгальтер Берит. При ярком свете он казался огромным, резинка была растянута.

Руфь остановилась, когда ее сапог коснулся ноги Уве. На щиколотке у него был белый шрам. Однажды она поцеловала этот шрам. Сейчас Уве полулежал на Берит, опираясь на руки и на колени, налившиеся кровью глаза уставились на Руфь. Он, видно, давно не брился.

Его ли взгляд, а может, главным образом, охватившая ее усталость дали ей понять, что пора ставить точку. Приняв это решение, Руфь снова смогла дышать.

— Я только хотела узнать, подать ли вам кофе сюда или вы предпочтете подняться наверх, — охрипшим голосом сказала она, хотя слова ее прозвучали очень отчетливо.

Поднимаясь по лестнице, она опиралась о перила и думала, что вода в чайнике, наверное, уже выкипела. На кухне ее встретил пар. Она выключила плитку, сняла чайник с конфорки, сбросила сапоги и рухнула на стул.

Бедный Уве! Она ведь давно все знала. Почему же тогда она так возмутилась? Или это было не возмущение? А знобящее чувство свободы?

Руфь смутно помнила свои огорчения. Бессонницу, грусть, равнодушие к Уве или отвращение к нему. Но их симптомы давно исчезли, остались одни тени. Теперь ею владело единственное желание: скорее бы все было кончено. Этот нарыв следовало поскорее вскрыть.

Желание всегда проявлять сдержанность мешало Руфи раньше понять, что ей надо спасать себя. И не то, что случилось в нижней квартире, заставило ее очнуться. Оно только сделало все очевидным. Встреча с Гормом — вот что открыло ей глаза.