Седьмая встреча

Вассму Хербьёрг

Спасателей здесь было много и без него. Мужчины ее возраста в шерстяных вязаных свитерах, клетчатых рубашках с расстегнутым воротом. В джинсах или вельветовых брюках.

У Биргера было добродушное лицо, светлая борода и горящие глаза. Когда они обедали, он спросил о ее планах на вечер.

— Я никогда не была на Осенней выставке художников. Но чтобы попасть туда, придется прогулять вечернее заседание, а то выставка закроется.

— Значит, прогуляем! — Он широко улыбнулся.

— Тебе

тоже интересно посмотреть выставку? — радостно спросила Руфь.

— Если могу, я каждую осень бываю на ней. Привычка, сохранившаяся со студенческих времен.

Пока они шли по шуршащей листве Дворцового парка, Биргер рассказал, что в течение двух лет каждый год ходил через этот парк. Признался, что тоскует по студенческой жизни. Маленькое селение в Нурланде, жена, двое детей и пост учителя — все это, конечно, прекрасно, но студенческая жизнь в Осло — это была сама свобода.

— Люди почему-то всегда не довольны тем, как у них сложилась жизнь, — сказал он.

Руфь с ним согласилась.

На выставке он решительно втиснулся в очередь и купил билеты. Это растрогало Руфь, и она, сама не зная почему, дважды поблагодарила его.

Они купили себе по каталогу, но продолжали ходить вместе. Руфи было так спокойно от того, что Биргер был рядом, хотя они почти не разговаривали. Иногда он показывал ей на какую-нибудь картину и улыбался или качал головой. Но не болтал.

У лестницы на второй этаж им встретилась рыжеволосая женщина. Она обрадовалась при виде Биргера, но проигнорировала присутствие Руфи. Биргер явно смутился. В конце концов он кивнул рыжей, сказал, что рад встрече, и пожелал ей успеха.

После этого Руфь смотрела на него уже другими глазами. Большой, ладный медведь, который любит искусство. Когда они поднялись по лестнице, он наконец объяснил ей:

— Это знакомая из студенческой жизни. Я встречался с ней иногда, когда приезжал в город. Наверное, надо было представить вас друг другу? А то получилось невежливо.

Руфь насмешливо глянула на него:

— А я решила, что тебе хотелось, чтобы она подумала, будто я твоя жена, и таким образом отделаться от нее.

Он захохотал так громко, что на них стали оглядываться, это обрадовало Руфь, они с Биргером как будто еще больше сблизились.

В кафе они взяли по бокалу вина и заговорили о картинах. На Биргера выставка произвела меньшее впечатление, чем на Руфь.

— В последние годы мастерство куда-то ушло. Слишком много мазни. Многие художники просто идут по легкому пути. Пустая халтура.

Она попросила его назвать такие картины, и когда он назвал большую картину на втором этаже, которая ей понравилась, она возразила ему:

— Мастерство, безусловно, важно. Но для меня важнее, когда картина задевает меня так сильно, что я уношу ее с собой.

Он

слушал и приводил свои доводы. Но это не возводило между ними стену. Не так, как бывало, когда она в чем-нибудь не соглашалась с Уве. Руфь призналась Биргеру, что занимается живописью:

— Правда, я нигде не училась. Просто внутренняя потребность, — застенчиво прибавила она.

За разговором она вдруг поняла, что беседует с человеком, который понимает все, что она говорит. С человеком, который думает примерно так же и не стесняется говорить об этом.

Чувствуя на себе его взгляд, Руфь неожиданно для самой себя придумала сюжет картины: незнакомая рыжеволосая женщина спускается по лестнице и выражает радость при виде Биргера. Их глаза, прикованные друг к другу. То, что когда-то было между ними. Ее ревность. Материальность ее кожи, когда она быстро обнимает Биргера за шею. Нерешительное прикосновение при всей его безнадежности. И она сама, Руфь, стоящая на заднем плане, завершала этот треугольник.

Мысленно она заполнила весь холст и уточнила сюжет. Темные штрихи должны были подчеркнуть призрачную сердечность этой встречи. Каким-то образом взгляд Биргера, бегущий от женщины, стал центром картины. Самым важным в сюжете.

— Ты уезжаешь в субботу после закрытия конференции? — неуверенно спросил он.

— Да, а ты?

— Я останусь еще на денек, на воскресенье. Хочется увидеть и другие выставки, раз уж я оказался в городе.

— Это замечательно!

— Оставайся и ты!

— Вряд ли я смогу, — неуверенно ответила она.

В стеклах большого окна, выходящего на улицу, отражался свет фонарей. Ее охватило чувство безнадежности, и она рассердилась.

— Ладно! Я тоже останусь еще на один день! — к удивлению для самой себя заявила она.

— Вот и хорошо. Мы уйдем с прощального ланча и двинем в Союз художников. Ты видела музей Мунка? А Национальную галерею?

Ничего этого она не видела. Биргер был полон энтузиазма, и она позволила себе увлечься вместе с ним.

На улице они нашли телефон-автомат. У Руфи с Уве не было дома телефона, поэтому она позвонила соседям и попросила их передать Уве, что она не вернется в воскресенье с вечерним самолетом. Это было трусостью, но Руфь испытала облегчение и больше не думала об этом.

В воздухе стоял тяжелый дух осени и города. Свобода. Когда последняя галерея закрылась, на улицы уже спустились синие сумерки, но небо было еще светлое. Биргер взял ее под руку и сказал, что надо попытаться получить столик в Театральном кафе. Она позволила ему решать все за нее. Он знал город, она же была здесь чужая. Она сказала, что ему повезло: подумать только, провести молодость в Осло!